Страница 45 из 150
Современному слушателю практически невозможно уловить, насколько свежо и восхитительно звучала музыка коллектива Уайтмена в начале 1920-х гг. У нас есть восьмидесятилетняя история музыки к фильмам и большое количество записей биг-бэндов, вокальные аккомпанементы которых так или иначе все основаны на его идее соединения классических способов аранжировки с поп-приемами, так что большинство его пластинок сейчас с неизбежностью звучат консервативно и скучно по сравнению с записями, скажем, Creole Jazz Band Кинга Оливера. Однако то, чем он занимался в свое время, изменило облик как джаза, так и популярной музыки. Дело было вовсе не в том, что он превращал джаз в разновидность смирной европейско-американской оркестровой музыки, как утверждают некоторые его недоброжелатели: он применил техники создания партитур, прежде зарезервированные за академическим письмом, к танцевальным аранжировкам, привлекая внимание слушателя не какими-нибудь комическими приемами — свисток из его пьес исчез довольно быстро, — а тональными и гармоническими красками. Даже если лишь весьма незначительная часть его обширного наследия выдержала проверку временем, мы все же можем отдать должное тому эмансипаторному эффекту, который его музыка оказала на последующих, более «горячих» бэндлидеров — не только на белых звезд эры свинга, но и на таких людей, как Эллингтон, Дон Редман[370], Флетчер Хендерсон и Джелли Ролл Мортон. Один из первых джазовых критиков, Хью Панасси, отчитывал Хендерсона за его склонность к коммерциализации собственной музыки с целью стать «расовым Полом Уайтменом»[371], однако для Хендерсона подобная претензия не звучала оскорбительно; в свою очередь, детройтский бэндлидер Джин Голдкетт[372] — который возглавлял один из самых «горячих» белых коллективов десятилетия — не возражал против того, чтобы его рекламировали как «западного Пола Уайтмена».
Сейчас уже мало кто помнит, до какой степени большинство американцев, и в особенности — музыкантов 1920-х гг., почитало классическую музыку и как часто ее слушало. Вплоть до 1950-х гг. джазовые композиторы по большей части адаптировали к своему языку идеи Равеля и Стравинского; самые разные певцы, от Эла Джолсона до Фрэнка Синатры и Элвиса Пресли, вдохновлялись оперными звездами; а популярные программы, от Kraft Music Hall Бинга Кросби до шоу Эда Салливана[373], регулярно приглашали к себе академических виртуозов. Однако в 1920-е гг. это был не просто вопрос поиска вдохновения или ангажемента приглашенных звезд. Любой, кто учился музыке, изучал классическую технику игры и композиции, хиты тогдашних лет были адаптациями классических тем, а имена академических исполнителей были у всех на слуху. Talking Machine Journal объявил в 1923 г., что Уайтмен стал самым продаваемым артистом фирмы Victor — в то время наиболее популярного лейбла в мире, — и тут следует помнить, что эту честь Уайтмен отобрал у Энрико Карузо[374].
В той же самой статье сообщалось, что у нью-йоркского универмага имеется «более тысячи заказов на доставку любой записи Уайтмена, как только она выйдет». То есть только у одного нью-йоркского магазина было более тысячи заказчиков, автоматически покупавших каждую пластинку Уайтмена, — примечательная преданность, с учетом того, что в 1922 г. он выпустил двадцать три диска, а в 1923 — девятнадцать. Если же рассматривать ситуацию в целом, то ни один артист в истории даже близко не мог подойти к масштабам доминирования Уайтмена на музыкальном рынке в течение всех 1920-х гг. Он был не только самым продаваемым артистом — он задал рамки стиля для подавляющего большинства своих конкурентов в области танцевальной и театральной музыки, а также, к концу десятилетия — в области вокального аккомпанемента.
Уайтмен со своими наработками оказал на танцевальную музыку двойной эффект: он вынудил старомодные оркестры модернизироваться и заставил джазовых музыкантов выучиться играть профессиональные аранжировки. Еще в 1922 г. в статье журнала Variety было отмечено, что «уайтменовская система голосоведения и оркестровок сделалась настолько распространенной среди музыкантов, что ныне случаи, когда какие-нибудь ребята просто вылезают на сцену и производят какой-то шум, стали исключительно редки»[375]. Разумеется, все эти перемены не следует считать заслугой одного Уайтмена — большинство из них, возможно, произошли бы и без него, так как поп-группы всегда подстраивались под перемены, а профессиональные аранжировки представляются логичным шагом в развитии джазовой музыки, — однако он оседлал эпоху; как поклонники, так и критики Уайтмена считали его бэндлидером, устанавливающим правила игры.
В 1924 г. Уайтмен сделался еще более масштабной фигурой. 12 февраля он дал в Aeolian Hall концерт, эхо которого слышится даже в наши дни. Будучи поименованным «Эксперимент в современной музыке» (An Experiment in Modern Music), концерт этот был попыткой презентовать уайтменовское представление о джазе как о серьезном симфоническом стиле — то есть, в конечном счете, как о будущем американской «высокой» музыки. В пресс-релизе, раздававшемся перед концертом, эта идея раскрывалась следующим образом:
Написание партитур для небольших оркестров в наше время стало в Америке высоким искусством. Вместо того чтобы рассматривать танцевальные оркестры как угрозу, я полагаю, что нам следует использовать их не во зло, а во благо. С тех пор как я впервые начал делать оркестровки для танцевальных коллективов, тысячи других ансамблей научились создавать собственные аранжировки. Это означает, что тысячи молодых людей, пишущих музыку сегодня, не находятся под влиянием какой-либо школы, а сочиняют, отражая дух своего времени. Из этих тысяч наверняка найдутся несколько человек, которые создадут нечто, чем мы все будем гордиться. Именно для того, чтобы воодушевить их на написание подобных вещей, я и представляю с волнением свой нынешний труд[376].