Страница 61 из 228
Талегон вспыхнул до корней ушей, но всё равно сиял. Он не уловил удара, зато почувствовал, что речь о нём, а этого бедному юноше было уже достаточно для внутренней оды. Айрис опустила глаза и мягко улыбнулась, как будто услышала не иронию, а признание:
— И ваша сестра так деликатна, — добавила она, с едва заметной дрожью в голосе. — Мне повезло оказаться сегодня рядом с вами. С обоими.
Она подняла глаза, неуверенно, почти по-детски, словно боялась, что её заметили слишком яркой. В этом взгляде не было вызова. Только осторожное ожидание между похвалой и ответом. Она словно передавала Талегону что-то хрупкое — признание, доверие, может быть, даже интерес и ждала, примет ли он. Талегон, кажется, проглотил это целиком и теперь переваривал с выражением святого восторга.
Карнар вдруг подумал, что, может быть, эта девочка лучше, чем кажется. Или в этот момент достойна терпения. Да, она играла. Но игра её была не о схемах Аймана. Всё было выстроено вокруг Талегона: его сияния, его важности, его новой роли. Каждое слово, каждый взгляд, каждая изящная покорность приподнимали его, чтобы сам он почувствовал себя мужчиной, героем, избранным. Карнар почти с облегчением понял: спектакль — да. Но личный. Женский. Древний. Такой, где добывают не бумаги, а расположение.
Он даже позволил себе улыбку.
— Осторожнее, леди Айрис, — произнёс он мягко, скорее в воздух, чем ей. — Если вы и дальше будете так щедры на доброту, мой сын начнёт верить в собственную исключительность. А это болезнь, которую не лечат ни жажда, ни жара.
Айрис вспыхнула пятнами от ключиц к щекам, неровно, как акварель по слишком тонкой бумаге, и потому особенно правдоподобно. Карнар видел десятки актрис. Эта или была лучше большинства, или не до конца играла. Вторая версия ему, по неожиданной слабости момента, понравилась сильнее.
— Ваша забота трогательна, господа. Но, смею заверить, племянница теперь в надёжных руках, — голос у двери прозвучал с безупречно отточенной прохладой: спектакль окончен, декорации можете сдать обратно.
Карнар вздрогнул не телом, мыслью. Слишком легко, почти по-человечески, он позволил себе поверить, что юная особа есть всего лишь юная особа. С кружевным платочком, тонким пульсом и взглядом, где можно увидеть просьбу. Но к этой Айрис прилагался дядя. Родственник с притязанием и очень специфическим взглядом на политику. А с ним в комплекте — всё, что Карнар привык считать опасным: стиль, выдержка, власть, не требующая печатей.
Айман стоял у порога, прислонившись к косяку с ленивой грацией того, кто всегда знает, что вошёл вовремя. Поза читалась ясно:
— Меня не ждали, но вы, несомненно, рады, что я избавил вас от необходимости продолжать, — на лице идеальная маска учтивой озабоченности, достаточно мягкая для приличий и достаточно пустая, чтобы каждый понял: беспокоиться он не собирается.
Позади него, почти исчезая в дверном проёме, переминалась дочь Карнара. Её румянец и опущенные глаза объясняли всё. Именно она пригласила волка на собрание пастухов и теперь стояла с надеждой, что хищник ограничится вежливым поклоном и чашей воды.
— Здравствуйте, — произнёс Айман, входя неторопливо. Взгляд скользнул по комнате: вежливость, контроль и лёгкое напоминание, что двери в этой башне он умеет открывать без стука. — Благодарю за участие, — он склонил голову Карнару, учтиво, почти признательно, но ни одна нота не звучала как подчинение. — И вас, Талегон. Ваша решительность, как я вижу, сегодня спасла нас всех от катастрофы в области хорошего тона.
Талегон вспыхнул снова, уже окончательно уподобившись выпечке, которую забыли вынуть из печи, но он был счастлив. Айман посмотрел ему прямо в глаза с мягкой тенью в голосе: молодец, мальчик, а теперь отдай игрушку обратно.
— Если позволите, я заберу свою племянницу. Она у нас очень восприимчива. Чувствительная. Иногда кажется, что даже сквозняк способен разбить ей сердце, хотя, признаться, некоторые сквозняки сами заслуживают допроса.
Карнар чуть приподнял подбородок. В его взгляде мелькнуло понимание: Первый помощник канцлера не в восторге. Значит, обморок племянницы не был согласованным трюком. В этом была своя справедливость: Талегон действительно действовал по зову момента. И этим, как ни странно, заслужил больше, чем разовый комплимент.
Айрис сидела безупречно: складки платья выверены, пальцы сложены спокойно, взгляд под правильным углом, скромный, благодарный, достойный защиты. Только в уголке губ пряталась тень улыбки. Для дяди.
— Вставай. Пошли, — сказал Айман тихо, но со сталью, от которой воздух сразу похолодел. Он даже не стал изображать предложение руки: просто взял её за локоть и подтянул вверх с прямотой, превращавшей слабость не в проблему, а в раздражение.
—Осторожнее, она ещё слаба! — выдохнул Талегон, шагнув вперёд с благородным пылом, который безнаказанно существует только в стихах и семейных иллюзиях. Айман медленно повернул голову. Вежливый интерес, каким анатом смотрит на лягушку перед рассечением. Талегон осёкся и впервые за день понял, что переступил границу, после которой становится холодно внутри.
Айрис поднялась медленно, с безупречной грацией для настоящей слабости. Она взялась за руку Аймана осторожно, будто держалась не за дядю, а за рычаг, который мог в любую секунду сработать в другую сторону.
— Простите, что доставила столько хлопот, — прошептала она с мягкой дрожью в голосе. То ли действительно винила себя, то ли просила прощения заранее у всех присутствующих и будущих пострадавших.
—Ты? — Айман бросил взгляд сверху вниз, и тонкая, хищная усмешка резанула сильнее замечания. — Ты же у нас образец скромности. Особенно в выборе места, времени и количества зрителей, — он почувствовал, как дрогнули её плечи. Испуг? Удовлетворение? Он не знал. Пальцы на её локте сжались чуть крепче, чем нужно, но не настолько, чтобы это стало насилием. Просто напоминание: шаг влево и из фарфоровой ты снова станешь обычной.
Они вышли без лишних слов, поклонов и благодарностей. За закрывшейся дверью Карнар остался, словно пытался расслышать напряжение между ними. Затем медленно перевёл взгляд на сына. Талегон стоял, всё ещё глядя туда, где исчезла Айрис. На его лице теснились обида, растерянность и надежда — много чувств и мало понимания.
Карнар позволил себе тонкую улыбку. В этот раз его сын всё-таки оказался в центре игры. Пусть не знал ставок, пусть держал не те карты, пусть вообще был уверен, что карты едят с вареньем, но играл. И девушка не отпрянула.
***