Страница 60 из 228
Глава 18.
Послеобеденное время началось с мёда. Точнее, с письма, которое пахло им, как текстурой: липкой, маслянистой, чуть расползшейся по краям. Пергамент оставался тёплым, будто его слишком долго держали в ладони перед передачей, а строки были выведены с услужливой аккуратностью, за которой всегда прячется желание вовремя отползти от последствий.
«Гость вчера был особенно любезен. Угостили его новым, с юга. Совсем молодой, сладкий, ещё не распробованный до конца. Судя по выражению морды, наш старый пёс остался доволен. Если аппетит не пройдёт, попросят повторить к концу недели». Подписи не было, да она и не требовалась: в таких текстах пустота внизу стоила дороже печатей, потому что умный человек понимает, кто пишет, а глупому всё равно нельзя давать доказательства.
Айман откинулся в кресле и провёл пальцем по краю записки. Бумага чуть прилипла к коже, словно и вправду несла остатки липкого. Мотыль не писал напрямую: слишком много глаз и ушей там, где старым псам подают свежую кровь в фарфоровых плошках. Но стиль был безошибочен. «Угостили новым, с юга» означало ровно одно: новый исполнитель пришёлся по вкусу. А «попросят повторить», значит, не просто понравился, а встал на роль, которую Айман отвёл ему ещё до личного знакомства.
За дверью канцелярии поднялась суета. Сначала гул, потом резкие женские крики, излишне звонкие для этого этажа. Кто-то из писцов попытался загородить путь, кто-то выкрикнул:
— Барышня, туда нельзя! — и, разумеется, опоздал, потому что весь чиновничий мир держался именно на таких людях: они всегда знали, что нельзя, через полшага после того, как это уже случилось.
Дверь распахнулась, и на пороге появилась дочь Карнара: рыхлая, массивная, с поросячьими глазками и руками, сложенными в суетливый, почти молитвенный жест. Грудь ходила ходуном от беготни и ужаса.
— Там… ваша Айрис…— выдохнула она, хватая воздух, будто коридор лично отказал ей в снабжении. — Кажется, она… почти умерла.
Она запнулась, но Айман уже поднялся. Не резко, без лишнего жеста, просто в комнате вдруг стало понятно, что он больше не сидит. Движение произошло на миг раньше, чем следовало бы. Канцелярия замерла, как хорошо обученный организм, внезапно вспомнивший, где у него главный нерв.
— Где? — спросил он. Голос звучал спокойно, но в гладкости появилась трещина: между вопросом и выдохом не осталось привычной паузы. Девица сглотнула и выдавила:
— У папы. В кабинете. Талегон повёл… я думала, просто прогулка, но она такая…— дальше он не слушал, потому что продолжение уже не имело практической ценности, а эмоциональную ценность он предпочитал считать вредным налогом на разум.
Он шёл. Каждый шаг оставался сдержанным, но чувствовалось больше угрозы, чем в беге. Айман уже понимал: Айрис не падала в обморок от духоты, волнения и нежной девичьей организации. Любая её слабость, если она видима посторонним, скорее всего, рассчитана до паузы. И всё же пальцы сжались крепче, чем нужно.
На одно дыхание задержалась мысль: если вдруг это не игра. Он задавил её сразу, потому что даже внутренний сбой не обязан становиться событием. Особенно в нём.
***
Кабинет Карнара встретил полумраком. Тяжёлые шторы пропускали свет полосами, деля пол на длинные церемониальные тени. Пахло бумагой, железом и терпением. На низком кресле сидела Айрис, бледная, почти прозрачная, с кружевным платком у губ. Поза была сдержанная, извиняющаяся, готовая раствориться в стенах. Слабость ровно в мере, чтобы её заметили, но не в той, чтобы посчитать сценой. Очень тонко. Очень опасно.
Карнар стоял рядом со столом, не спеша садиться. Высокий, жилистый, сухой до жестокости, власть на его лице давно вытравила всё лишнее — порыв, сомнение, привычку объяснять. Он управлял последствиями, и потому даже его молчание выглядело уже принятым решением. Сейчас, однако, появилась задержка. Не мягкость ещё, но пауза, в которую могло войти сомнение.
Талегон, напротив, сиял, будто его только что посвятили в рыцари с приложением на право немедленно рассказывать об этом всем родственникам. В одной руке он держал бокал с водой, во второй — несколько бумаг, которые явно пытался спасти после собственной же атаки на отцовский стол. Он был красный, запыхавшийся и гордый, героический пирожок с жирной начинкой, которому впервые дали возможность не просто существовать в зале, а спасти прекрасную даму от духоты, судьбы и, видимо, декоративной живописи.
— Леди Айрис почувствовала себя плохо, — отчеканил Талегон с пылкой интонацией провинциального рыцаря, получившего реплику при дворе. — В галерее… жара, духота… она едва не потеряла сознание. Я подоспел вовремя, — он поправил воротник, явно наслаждаясь словом «подоспел», потому что в его внутренней хронике оно уже было записано золотом, желательно крупным шрифтом и с пояснением для потомков.
Карнар перевёл взгляд на сына. В этом взгляде мелькнуло особое, почти философское открытие: у потомства, оказывается, есть руки, ноги и даже зачатки намерения. Затем глаза вернулись к Айрис. Она сидела чуть согнувшись, тонкие пальцы сжимали платок, а дыхание держалось на грани срыва. Идеальная мера уязвимости, от которой хотелось не разоблачить, а дать воды.
— Прошу вас, не утруждайтесь, — сказал Карнар тише, чем обычно, когда Айрис попыталась помочь Талегону собрать бумаги. Он кивнул на кресло, и в голосе вдруг появилась редкая, почти неподдельная учтивость: — Вы и так выглядите утомлённой. Позвольте мальчику сделать хоть что-то достойное, раз уж у него сегодня такой порыв. Сейчас важнее, чтобы вы просто посидели.
Айрис опустилась обратно с благодарной покорностью.
— Милорд, вы зря так иронизируете, — произнесла она, сложив руки на коленях, словно скромная ученица перед мэтром. — Ваш сын проявил себя с такой решительностью и тактом. Было бы ужасно неловко, случись это прямо в галерее. При всех. Я даже не знаю, что бы делала, — голос дрожал тонкой нитью, но не рвался. Карнар прищурился.
— Без моего сына вас бы там и не оказалось, верно? — заметил он лениво, но без прежней жесткости. —Только у него хватило воображения назначить юной леди встречу в самом душном зале дворца, в начале лета, в разгар дня. Превосходный выбор, Талегон. По лучшим традициям ухаживания: воздуха нет, стула нет, смысла тоже не наблюдается. Хорошо хоть леди Айрис не из столичных салонов. Провинция закаляет, а то потеряли бы что-нибудь окончательно: сознание, терпение или веру в живопись.