Страница 58 из 228
— Змея, — Айман кивнул с удовольствием, почти с профессиональным интересом. — Скользишь ловко. Кусаешь точно. Но есть нюанс: Карнар не верит в женские причуды. Он их систематизирует. Категоризирует. А потом давит.
Айрис не отвела взгляда.
— И всё же ты права, — продолжил он тише, почти интимно. — Если в комплекте идёт брак, титул, будущее княжество, золотые россыпи и мануфактуры, даже его математический ум может сделать поправку на кожу и возраст. Но тогда ты становишься инвестицией. Активом. Хрупким, очень хрупким активом, Айрис. А знаешь, что делают с активами, теряющими ликвидность? Их списывают, — он выпрямился. Взгляд скользнул по её лицу: линия подбородка, симметрия щёк, губы — больно взрослые для девушки, и сдержанные для безопасности. — Так что не перестарайся. Красота — хорошо. Ум — ещё лучше. Но слишком самостоятельные реликвии часто пылятся на полке. В твоих интересах слушаться меня, — пауза вышла выверенной, с привкусом насмешки. — Когда следующее свидание с Талегоном?
— Талегон приглашает в галерею, — отозвалась Айрис легко. — С сестрой. У них семейное пристрастие: живопись и иллюзия благонравия.
— Соглашайся. Только не переигрывай. Картины, погода, шляпки и приличия. Если услышишь что-то о Менелдин — это прекрасно. Если нет, то пусть думает, что произвёл впечатление. Он недостаточно умён, чтобы распознать маску, но вполне пуглив, чтобы насторожиться, если заметит швы.
Он положил ладонь ей на плечо, между ключицей и шеей, в точку, где жест становится либо интимностью, либо меткой. Айрис провела пальцами по его руке, будто по чужой вещи, случайно оставленной на её кресле, и попыталась снять с себя его пальцы. Изысканная брезгливость, превращённая в жест.
— Дядя, — сказала она мягко, не поднимая глаз, — всё-таки дом у нас благородный. А на мне, между прочим, ночная рубашка.
— Талегон должен уйти влюблённым дураком, — продолжил Айман тем же тоном, не меняя давления. — С расплывчатым взглядом и лёгкой улыбкой. Пусть думает, что получил привилегию. Намёк. Обещание. Или хотя бы доступ к намёку. Ты умеешь носить лица, Айрис. Выбери то, что вызовет у него возбуждение и доверие. Желательно одновременно.
— Не беспокойтесь, я справлюсь. Уж как-нибудь, — её голос был шелковым, почти ласковым. — У вас ведь и без меня достаточно поводов для волнений. В вашем возрасте, говорят, даже память становится избирательной. А спокойствие вообще редкий дар. При вашей-то нагрузке, дядя.
— С такой внешностью… и такими губами, — сказал Айман тихо, насмешливо, будто рассуждал вслух, — играть перед этим поросёнком будет не просто нетрудно. Даже оскорбительно легко.
Он поднял руку, не торопясь, от ложбинки у основания её шеи вверх. Сначала лишь воздух, густеющий между пальцами и кожей. Потом — касание. Пальцы легли на подбородок мягко, но с безошибочной властностью, которую невозможно принять за родственный жест. Он повернул её лицо к себе, как оценивают вещь, слишком искусно созданную, чтобы не усомниться в её подлинности. Её пальцы дрогнули на коленях. Он заметил. Этого хватило.
— С такими губами достаточно одного жеста, — произнёс он почти беззвучно, голос опустился до бархатной хрипотцы. — Чуть дрожащий вдох. Приоткрыть их, словно случайно. То ли от волнения, то ли от предвкушения. И ты уже выглядишь как секрет, за который мужчины охотно платят. К слову… тебе очень пошла бы алая помада.
Не дав ей времени на новую маску, Айман протянул руку к бокалу. Палец коснулся края, обмакнулся в тёплое, уже подышавшее вино. И медленно провёл влажной подушечкой вдоль её нижней губы, от одного уголка к другому. Формально, почти невинный жест. На деле каждый миллиметр был рассчитан. Вино оставляло за собой тонкий, блестящий след, подчёркивая полноту губ. Она должна была почувствовать: он знает, что делает. Знает, как это выглядит со стороны и как это ощущается изнутри.
Айрис замерла. Губы слегка приоткрылись под его пальцем. Тёплая влага вина смешалась с теплом её кожи, и на миг воздух между ними стал тяжёлым, почти вязким. Айман не убирал палец. Он провёл им ещё раз, медленнее, с лёгким нажимом, будто запечатывая собственную метку.
И… Айрис не отстранилась. Наоборот, она приоткрыла рот и поймала его палец губами. Вино блеснуло на нижней губе. Она втянула его. Не нежно. Демонстративно. С осознанной непристойностью, где каждый миллиметр намекает лишь на одно.
В её взгляде читалось ясное, почти дерзкое: «Да. Именно об этом ты сейчас думаешь».
Тепло рта сомкнулось вокруг пальца почти до основания. Язык скользнул вдоль, коротко, точно, вызывающе. Затем прикус, чёткий, с тонким намёком на боль, ровно на грани, где удовольствие и предупреждение сливаются.
Ход.
Айман ощутил, как внизу живота резко кольнуло: ярость, жажда и похоть сплелись в один тугой, раскалённый узел. Захотелось её здесь и сейчас: посадить на этот же стол, задрать платье и стереть всю эту изысканную дерзость одним единственным движением. Мысль была грязной, примитивной и слишком реальной.
Нет.
Айрис отпустила его так же неторопливо. Зубы скользнули по коже, оставляя лёгкий, чувствительный след, и только после этого она выпрямилась. Вино блестело на её губах, словно свежая кровь. Она встала со стула с безупречной грацией, будто ничего не произошло.
— Я же сказала, дядя: разберусь, — произнесла тихо, почти заботливо. — Или вы сомневались?
Айман не ответил. Рука застыла в воздухе, на тонкой грани, где прикосновение уже закончилось, но ощущение всё ещё держало кожу в плену. Он шагнул ближе. Пальцы легли ей на талию, с уверенностью, с какой держат уже почти завоёванное, но ещё не до конца открытое. Ладонь скользнула по изящному стану, стирая невидимые границы между ними. Не вожделение — претензия на владение.
— Осторожнее с зубами, — произнёс он негромко, с хрипловатой полуулыбкой, в которой сквозила тёмная насмешка. — Если уж прикусываешь — делай это до конца.
Его большой палец слегка нажал на изгиб талии, притягивая её ближе, пока расстояние между их телами не превратилось в едва ощутимое напряжение. Тепло его ладони проникало сквозь ткань, ровное и тяжёлое. Айрис стояла неподвижно, но он чувствовал, как под его пальцами едва заметно напряглись мышцы её спины, ответ на вызов. Айман наклонился чуть ниже, голос опустился до низкого, почти интимного регистра:
— Потому что в следующий раз я могу ответить взаимностью. И тогда, милая племянница, тебе придётся очень убедительно объяснять, почему ты не остановилась первой.