Страница 56 из 228
Глава 17
Очень поздний вечер выдался странно живым: не шумным, не пустым, а настороженно выжидающим. Комната дышала лавандой, усталостью и редким покоем, что наступает после долгого дня, когда приличия наконец снимают шпильки, распускают волосы и перестают изображать двор. Дневные слои образа, причёска, жемчужные фразы, жесты, отточенные почти до звона, давно смылись и легли где-то за спиной, как сброшенные доспехи после светской битвы.
Айрис сидела перед зеркалом с показной чинностью. Волосы ещё влажные после купания: тяжёлые, непослушные, распущенные, как оставляют наедине с собой. Белая рубашка, тонкая и простая, скрывала всё, но именно этим подчёркивала. Лампа сбоку смягчала скулы, подогревала щёки, делала глаза доверчивее, чем они были. Шею — тоньше.
Дверь за её спиной приоткрылась без стука.
Поздний вечер. Спальня юной девушки. Распущенные волосы, простая рубашка. Любой другой замер бы на пороге, изображая смущение или придуманное извинение.
Айман вошёл, будто не нуждался в приглашении: в пространство, которое и так принадлежало ему, а сейчас лишь ошибочно занято. Тишина, с которой он шагнул внутрь, уже говорила за него: «я знаю, как это выглядит, и именно поэтому здесь». Взгляд скользнул по комнате, отмечая запах, свет, кожу, вещи на столике. Улики, собранные для удовольствия.
За окном едва слышно хрустнул камень, может, кот Марты прошёлся по саду, может, гвардеец сменил позу у ворот.
Айман подошёл и взял расчёску, оставленную рядом с бокалом недопитого вина, с неторопливой естественностью, как собственную вещь с чужого стола. Повернул её в пальцах, задумчиво, почти проверяя баланс оружия.
— Позволь.
Он начал от корней: медленно, почти без нужды. Пальцы двигались, будто слушали, а не касались. Не волосы — голос. Её голос в нём, его — в ней. Тепло нарастало под кожей, но он держал его, будто пленника: позволял жить, но не выпускал наружу.
Он уже знал эти волосы. Точнее, знал, какими они могут быть. Как тянутся в раздражении, когда хватаешь. Как скользят по ладони сверху вниз, будто закрывая рот. Как пахнут вблизи: не духами, а самой ею. Айман не был сентиментален, но чувствовал, как в нём завязывается опасная спираль. Эти волосы в его пальцах напоминали: он уже позволил себе больше, чем должен. И меньше, чем хотел.
— Красивые волосы, — заметил он почти рассеянно. — Живут своей жизнью. Как их хозяйка, — он вытянул прядь, чтобы она поняла: наблюдение стало личным. — Передать письмо Карнару через его сына — шаг тонкий. Сделать это в образе девицы, которой едва доверяют чай, шаг взрослый.
Айрис едва заметно опустила подбородок. Смущение обозначено, но не до конца. Достаточно, чтобы казаться искренним, недостаточно, чтобы убедить. Айман склонился ближе. Ровно настолько, чтобы дыхание едва коснулось её уха. Намёк тревожит сильнее прикосновения:
— Любопытно, — прошептал он с притворной лаской. — До какого момента твоя игра врастает в кожу? — он отложил расчёску, даже не взглянув на неё. Предмет выполнил роль и больше не имел права оставаться на сцене. Пальцы начали собирать волосы сами, уверенно, будто вспоминали привычку. Он не столько упорядочивал, сколько утверждал право касаться. — И главное, — произнёс Айман с мягкой хищностью, которую наивные принимают за заботу, — где заканчивается маска и начинается Айрис?
Он завёл прядь за ухо. Тыльной стороной пальца провёл от виска вниз, вдоль шеи, с сухим вниманием, превращавшим любое прикосновение в допрос без слов. Остановился у ключицы, будто искал подпись. Или границу. Или уязвимость.
Айрис вздохнула едва слышно. И не отстранилась. Айман не улыбнулся:
— Вот что любопытно. Я играю каждый день. Не одну роль. Не одно лицо. И всё же прозевал маленькое изящное чудо, развернувшееся прямо под моим носом, — он наклонился к её уху, угрожающе интимно, почти касаясь губами кожи. Не потому, что надо. Потому что вкусно. — К несчастью для тебя, Неэра бинт Калсада… помнишь её? Маленькая, смуглая, «подружка матери» в вашем доме. Так вот, эта услужливая женщина оказалась куда откровеннее, чем следовало. Моим друзьям она с поразительной подробностью описала, что происходило в доме на побережье Анхерры.
Айман взял прядь в пальцы, неторопливо закрутил локон до натяжения, а потом распустил, наблюдая, как он возвращается, будто с неохотой. Лицо Айрис не дрогнуло. Лишь тонкая сосредоточенность с оттенком обиды, не за преступление поймали, а за неловкость: скажем, за сердечки на стене гостиной. Смущение лёгкое, почти декоративное. Отрепетированное до того, что одобрить, лишь бы не нарушить спектакль. В голосе Аймана появилась сталь:
— А вот этого не надо. Играть на публику — к Марилен. Она всё ещё уверена, что наивность является добродетелью, — его взгляд метнулся по её отражению и коснулся именно там, где больнее. — Неэра поведала и чему именно тебя учили. Браво твоей покойной матери. Проект удался.
— О, смотрю, рассказала только самое интересное, — Айрис выдохнула легко, почти по-детски. Девочка делает вид, будто не заметила ловушки, потому что уже решила, куда именно наступит сама. Айман взял её за волосы — уверенно, без спешки, как берут, что по праву принадлежит ему. Пальцы сомкнулись у самых корней, властно и точно.
В напоминание.
Тепло её кожи ударило, где желание живёт не в голове, а глубже, в древней, животной части, где мужчины обычно проигрывают и называют это влечением. Там, где Айман никогда не проигрывал. Айрис откинулась назад, не сопротивляясь, но и не отдаваясь полностью. Шея вытянулась, длинная, белая, безупречно гладкая, с тонкой синевой вен под прозрачной кожей. Он притянул её ближе, затылком к своей груди. Его дыхание скользнуло вдоль горла почти без касания и именно от этой почти-невесомости кожа дрогнула сильнее, предательски выдав её.
— Достаточно, чтобы понять: ты хорошая актриса, — произнёс он тихо, почти в саму кожу. — Чересчур хорошая для девочки, якобы проведшей всю юность под строгим надзором на побережье. И пробралась ты сюда не с салфеткой в руках, а с куда более интересными намерениями.
— Нет, я просто люблю смотреть, как наследство уводят из-под носа, — ответила Айрис весело, с ядом, что не убивает сразу, а медленно, сладко растекается по крови. Она дёрнулась, едва заметно, проверяя границы. Пробуя, насколько крепко держат и отпустят ли, если попросить правильно.
Он не отпустил.