Страница 227 из 228
У неё — аменорея. Не последний якорь, к которому Айман так тщательно прокладывал путь, не маленький наследник, спрятанный в теле и уже вписанный им в будущую структуру власти. Нет. Медицинская сухость вместо романтической западни. Организм, уставший от похищений, подвалов, бунтов, крови и Калнартирионов, просто объявил забастовку. Биология, наконец, проявила политическую позицию. Ноль детей, одна уставшая матка, которая еще и фигу зачатию в ближайшее время может показать.
Айрис знала, что он был внутри почти опустошен. И, быть может, именно поэтому ей хотелось навсегда запомнить его лицо, когда лекарь закончил говорить. На секунду там мелькнуло настоящее, обидное, бесценное разочарование. Тонкая трещина. Невыполненная статья бюджета. Почти праздник. И это было сладко.
Не благородно, конечно.
Но благородство вообще редко помогает женщине, которой сначала сожгли жизнь, потом предложили утешиться правильным оформлением документов.
— Кстати, об этом, — Айман отстранился и вернулся к письменному столу.
Движения были точными, собранными, но в них чувствовалась не только привычка к контролю — ещё и что-то вроде церемонии. Он открыл нижний ящик, порылся наощупь и наконец извлёк знакомую шкатулку из тёмного змеевика. Сердце Айрис на мгновение сбилось с ритма, как плохо обученный слуга, внезапно увидевший старого хозяина. Шкатулка была тяжёлая, тёмная, с тусклым зелёным прожилком в камне, вещь не украшала комнату, а смотрела из неё, как память, у которой слишком много зубов.
Властным жестом он подозвал её. Айрис шагнула ближе. Остановилась. Айман приоткрыл крышку и, словно речь шла о чём-то повседневном, просто между делом, достал браслет-змею. Ту самую. Металл поймал свет и блеснул недобро, почти живо, чешуя была тонкой, гибкой, отреставрированной так мастерски, что повреждения угадывались только в мелких несоответствиях у застёжки. Она протянула руку. Застёжка, привычно упрямая, зацепила кожу, и Айрис тихо зашипела.
— И ты считаешь уместным вернуть его именно сейчас? — сквозь зубы проговорила она. — Перед похоронами?
— Я хотел ночью. Но ты уже спала, — Айман чуть склонил голову, словно извиняясь, и тут же вернул себе привычный тон. — А как я прочувствую вес жеста, если не увижу твоё скуксившееся лицо?
Он говорил легко, но пальцы обвили её запястье чуть крепче, чем требовалось. Не больно. Просто достаточно, чтобы напомнить: жест может быть мягким, смысл — нет.
— Это не просто украшение. Это подарок. И символ. Моё признание. И принадлежность. Твоя.
— Что ж ты ошейник мне до сих пор не заказал, а? — хмыкнула она.
— Потому что это не клеймо. Это факт, — отрезал Айман и оглянулся в поисках бокала с вином, который, кажется, оставил на диване.
Айрис смотрела на браслет. Пыталась вытащить из себя хоть одну колкую фразу, укол, намёк на то, что всё это слишком, не вовремя, неуместно. В день похорон бывшей жены возвращать другой женщине змею на запястье — жест тонкий, почти ювелирно неприличный. Но всё разбивалось о воспоминание. О первую ночь, когда змея легла на кожу. Добровольно. С вызовом. С прикусом губы и внутренним щелчком, после которого в тебе больше нет прежнего порядка.
Сейчас она снова надела его. Не без фырканья. Не без внутреннего сопротивления, потому что Айрис Калнартирион, не была бы собой, если бы капитуляция не сопровождалась презрительным комментарием хотя бы в адрес застёжки. Но металл был тёплый. Почти живой. И почему-то ближе, чем кожа. Даже сегодня. Особенно сегодня.
— Всё-таки, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — где ты его нашёл? Я думала, Мотыль…
— Астара отыскала, — Айман слегка пожал плечами. — Мотыль, как оказалось, хотел… реализовать его. По частям. Отпилил даже пару кусочков от застёжки и дужки — золото, всё-таки. Придурок. Не умеет ценить искусство, — он скользнул взглядом по комнате, прикинул: вино далеко, а Айрис рядом. И в её присутствии дурман иной, густой, куда опаснее.
— А ты умеешь? — фыркнула она.
— Естественно, — он не моргнул.
В прихожей часы ударили одиннадцать — тонко, сдержанно, будто даже механизм старался соблюдать траур, хотя, вероятно, будь у часов совесть, они бы давно остановились из солидарности с приличием. Время поджимало. Похороны, родственники, кареты, поминальный обед, новые должности, старые счёты — всё стояло в очереди, терпеливо ожидая, когда живые закончат прикасаться друг к другу и вернутся к общественно полезному лицемерию.
Айман поднял руку и начал загибать пальцы, небрежно, почти насмешливо:
— Король Альдрас постановил: месяц — траур по всем погибшим в бунтах. Полгода — по Марилен. Это официально, по правилам. Добавим ещё месяц, чтобы не раздражать толпу. Судачить всё равно будут, но пусть хотя бы делают это с ощущением, что мы всё ещё верим в приличия, — он замолчал, как будто мысленно подбивал счёт. Потом, спокойно: — После твоего дня рождения, в принципе, можно устроить свадьбу. Тихо. Без помпы. Оповестим Совет, устроим пару дней уединения — на полноценный медовый месяц времени не будет. Зимой, подозреваю, меня сожрут бумаги и реформы.
— Как мило, — протянула Айрис. — Платье тоже нужно с тобой согласовывать, или ты, в приступе великодушия, торжественно разрешишь мне выбрать подвязку?
— Какая подвязка, Айрис? — Айман почти рассмеялся и притянул её к себе за талию. — Подвязка — символ чистоты и невинности. А мы, позволю себе напомнить с гордостью… — он наклонился к ней ближе, понизив голос, — месяц назад немного сломали столешницу, — он кивнул в сторону слегка перекошенного рабочего стола.
Айрис отвернулась, чтобы скрыть вымученную ухмылку, и с трудом решала, чему отдать предпочтение: вспыхнуть театрально, ударить его чернильницей или хотя бы залиться краской по всем правилам благородного воспитания. Рабочий стол, между тем, стоял в углу с выражением мебели, пережившей государственный переворот интимного масштаба. Одна ножка была чуть подбита, край столешницы едва заметно ушёл вниз, чернильница сменена на новую. Всё чинно. Всё траурно. Только фактура дерева выдавала: у респектабельности этой комнаты есть свидетели.
В дверь сначала очень тактично постучали, и тут же бесцеремонно распахнули в уверенности, что родство является универсальным пропуском, а чужая приватность — жалкой провинциальной выдумкой.