Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 226 из 228

Эпилог

Айман стоял у окна кабинета, застёгивая пуговицы на траурном камзоле. Чёрная ткань сидела безупречно, сборно, с потёртой аккуратностью, выдавая: вещь ожидала своего часа с дисциплиной палача. Лацканы были вычищены, манжеты лежали ровно, ворот не давил. Всё в этом костюме говорило о предусмотрительности, что на похоронах собственной жены выглядело почти неприлично. Впрочем, приличие давно было внесено в список декоративных понятий, рядом с супружеской верностью, родовой честью и прочими мелкими музейными насекомыми, которые хорошо смотрятся под стеклом и плохо выживают в доме Калнартирионов.

Он выглядел, словно собирался на утренний приём к королю. По сути, разницы почти не было: и там, и там требовались спокойное лицо, правильный порядок фраз, умение не наступить в чужую истерику и способность держать спину, пока вокруг люди изображают чувства, потому что церемония велит. В голове уже мелькали нужные блоки дел: сначала похороны, потом банкет, простите, поминальный обед, это ведь совсем другое, просто еда, родня и социальное пищеварение над свежей могилой, затем документы, вечером заседание с ближайшими лордами, завтра рекомендации новому монарху по составу Совета. Жизнь продолжалась, как заведённая бухгалтерская книга: на одной странице смерть, на другой — кадровые назначения.

Удобно. Мерзко. Практично.

Когда Айрис вошла, почти неслышно, он не сразу обернулся. Но понял мгновенно: говорить надо осторожно. У неё лицо было перекошено до такой степени, что будь в руках кинжал, Айман заранее отошёл бы к завещанию и уточнил бы, где подписывать. Её трясло. От гнева, от бессонницы, от похоронной духоты, от предков, которые, разумеется, не посмели пропустить похороны собственной дочери и теперь ходили по дому, имея право на всё: скорбь, наследство, чужие нервы и внезапную любовь к внучке, которую прежде можно было хранить в дальнем ящике вместе с неудобными письмами.

Айман оценил её одним коротким взглядом: короткие локоны приглажены сладкой водой и яростью, траурное платье сидит правильно, но плечи держатся слишком резко, подбородок поднят на полдюйма выше безопасного, пальцы сжаты, будто внутренний отдел приличий уже получил запрос на ликвидацию старших родственников и ждёт только печати. Чтобы сбавить градус, а заодно сохранить себе жизнь, он вполне миролюбиво заметил:

— Яд в сейфе. Вторая полка. Если будешь подливать бабке — не забудь про каплю миндального сиропа, чтобы отбить запах.

Айрис метнула в него взгляд, острый, как удар по гортани. Но промолчала. Видимо, не хотела тратить слова в принципе, опасаясь, что первое же выданное наружу предложение окажется уголовным и анатомическим одновременно. Айман, на всякий случай, сделал к ней пару шагов. Медленно. Без резких жестов. Мужчины, пережившие тринадцать лет брака с Марилен, обычно знают: женщину в трауре лучше не пугать, особенно если поминки не по покойнице, а по остаткам терпения.

— Ну что ты, моя змейка. Разве ты не мечтала, чтобы дедушка вился вокруг тебя ужом?

Айрис вскинулась резко, почти вздрогнув. Айману даже почудилось, что её короткие, едва приручённые локоны, которые она утром укладывала с такой злой аккуратностью, будто пыталась собрать доказательство собственной вменяемости, дёрнулись, как змеи. В боевом строю. С полным презрением к регламенту.

— Он не вьётся, — процедила она. — Он опутывает. Тебя.

— Что поделать? — театрально вздохнул Айман и сделал шаг ближе, проверяя, не откусит ли она ему руку. Осторожно протянул ладонь, с вежливой готовностью к травме, которую обычно проявляют укротители, банкиры и мужчины, собиравшиеся жениться повторно не из любви к спокойной жизни. — Я ведь его самая выгодная инвестиция.

— Как приятно быть твоим придатком, — усмехнулась она, но щекой всё же прижалась к его пальцам. Жест вышел опасно честным, а потому Айрис тут же попыталась отравить его словами: — Что омерзительнее: то, что он внезапно стал самым ласковым дедушкой на свете? Или то, что он привёз мне подарки, обожание, все девятнадцать лет накопленной псевдолюбви именно теперь, на похороны своей любимой дочери? Только потому, что боится: зять выскользнет. Соскользнёт с крючка.

Айман погладил большим пальцем линию её скулы. Под кожей ходила тонкая, упрямая дрожь: перегруженная система управления, где все рычаги ещё держатся, но подписи к ним уже стерлись. Он знал этот тип гнева. У Калнартирионов вообще талант превращать семейную нежность в финансовый инструмент, а потом обижаться, что инструмент плохо пахнет.

— Самое омерзительное, — отозвался Айман спокойно, будто обсуждал дождь в сезон урожая, — это то, что, похоже, больше всех он любит именно меня. Я ведь единственный, кто окупился. Да ещё и принёс прибыль.

— Как же я ненавижу это прогнившее семейство, — вздохнула Айрис, уткнувшись лбом ему в плечо. Движение вышло резче, чем планировалось, но она не исправилась. Лоб ударился о плотную ткань камзола, и в этом было больше правды, чем во всех словах соболезнования, которые ей сегодня предстояло выслушать. — А ты — воистину Калнартирион, — бросила почти обвинительно, с нажимом, как приговор. — Во всём.

— Не хочу тебя разочаровывать в такой день, — мягко сказал он, целуя её в макушку, — но ты — тоже. А я вообще в тайне Ассирон, смею напомнить, — он улыбнулся тонко, от признания неприятной истины, которую поздно прятать под ковёр. Родство по крови не всегда страшнее родства по выбору. — А твой дед, кстати, отлично прочувствовал ситуацию. Если выдать тебя за меня, — капиталы из семьи никуда не утекут, два соседних княжества объединяются, и ни капли общей крови. Никто не посмеет и пикнуть. И фамилию тебе менять не придётся. Останешься с девичьей.

— Ни за что, — процедила Айрис. Глухо, почти угрожающе. — Даже не думай. Никакого объединения.

— Конечно-конечно, — протянул Айман без тени сопротивления, но с лёгкой усмешкой, которая всегда выдавала в нём лжеца, профессионала и просто неприятно дальновидного человека. И тут же добавил, уже серьёзнее: — Это и правда бессмысленно. За Мариэн останется княжество деда — она теперь единственная наследница. А Эреннэлд пока... наш.

Она мстительно улыбнулась не наружу, а внутрь, туда, где пряталась её личная победа. Маленькая, ядовитая, почти неприличная, но своя. Когда лекарь аккуратно сообщил диагноз, Айрис впервые за долгое время позволила себе откровенное, даже гнусное удовлетворение.