Страница 21 из 228
Глава 6.
Айман вернулся ближе к первому часу ночи и застал особняк в состоянии патологического бодрствования. Дом функционировал в режиме вымученного ожидания, напоминая почётный караул у дверей склепа, где каждый скрип половицы звучал исключительно в форме извинения за собственное существование. Он пересёк холл, ответил на поклон заспанного слуги дежурным кивком и миновал парадную лестницу.
Наверху несла бессмысленную вахту Марилен: наверняка сидела в собственных покоях, методично отказывая себе во сне, пока звук закрывающейся двери его спальни не зафиксирует ежедневный акт супружеского мученичества.
Айман мог с закрытыми глазами описать её текущую мизансцену: кресло у лампы, кружевная рубашка, лицо женщины, которая вручает мирозданию доказательство своей нравственной правоты. Проблема заключалась лишь в том, что он никогда не подписывался на роль её утешителя. Марилен проиграла в день, когда решила, что брак превращает чужое равнодушие в долг. Айман же получил её в комплекте с дочерью, должностью и гербом, как получают к дому старую мебель: убрать неловко, пользоваться неприятно, но формально часть обстановки.
Библиотека служила ему буферной зоной. Погружение в трактат или своевременная дремота здесь классифицировались, как проявление благородной государственной усталости, а не бегство от жены, хотя по факту разница была чисто терминологической. Тяжёлые дубовые створки разошлись с глухим звуком, пропуская его в помещение, пропитанное запахами полированного дерева, выдохшихся чернил и совершенно неуместным ароматом чужого женского присутствия.
Айрис сидела в кресле напротив дивана. Лишь локон, выбившийся из-за уха, портил безупречный портрет, редкая оплошность для её болезненной аккуратности. В руках она сжимала уже знакомую книгу, чьи иллюстраторы не страдали от избытка стыдливости и, если судить по упорству, считали анатомию разновидностью патриотического долга.
Её появление в такой час не выглядело грубым нарушением границ. Скорее жестом тишины: поздний свет, скользящий по страницам, сбавленное дыхание, напряжённая спина, подчёркнутая закрытость. Перед ним была редкая разновидность добродетели, что не ищет повода и считает даже вежливый поклон актом избыточной близости. Она занимала малый угол пространства, словно светлячок, случайно залетевший в чужой коридор и теперь надеющийся, что его не сочтут пожаром.
Айман подошёл бесшумно и наклонился достаточно близко, чтобы она почувствовала вес его присутствия.
— Уже перешли к следующей части? — осведомился он тихо, почти заботливо. Слова легли ей прямо за плечо, туда, где дыхание ощущается кожей раньше, чем слухом.
Айрис вздрогнула. Пламя свечи качнулось, отразив её запоздалый испуг. В её взгляде смешались смущение, уязвлённое достоинство и робкая надежда, что ночное бдение всё ещё можно выдать за недоразумение.
— Я просто… думала, вы давно спите.
— Какая взаимность. Я думал то же самое о вас, — отозвался Айман. — Но вижу, дом сегодня полон людей, которые ошиблись в оценке чужого режима. Утомительная, хотя и семейная черта.
— Я не хотела мешать.
— Вы и не мешали. Вы всего лишь сидели в моей библиотеке в час, когда приличные барышни должны спать, и читали произведение, где приличия скончались ещё в предисловии. Ничего из ряда вон выходящего.
— Описания природы здесь… очень выразительные, — Айрис прижала книгу к себе чуть крепче. — Особенно утро в долине.
Айман указал на открытую страницу жестом точным и недопустимо близким, прямо через её плечо.
— Ах, разумеется. Особенно гористый рельеф главной героини. Природа в первозданном виде: необузданная, многослойная, склонная к обвалам на крутых поворотах сюжета. Столько живописных подробностей, прямо как в хорошем путеводителе.
Айрис сжалась, стараясь раствориться в кресле. Но воспитанная девица лишена права на исчезновение, ей дозволено лишь плотнее сжать губы, выдавая досаду за кротость. Айман плавно обошёл кресло и занял место на диване с ленивой уверенностью хозяина положения.
— Я правда не знала, что там будет такое, — её голос сорвался, пойманный не столько на проступке, сколько на плохой подготовке к нему. — Вначале всё выглядело почти пристойно. А теперь просто хочется узнать, чем закончится основной сюжет. Без этого всего.
— Понимаю, — произнёс он со снисходительностью. — Остановитесь на этой книге. Конец будет хорошим: все друг друга любят. Многократно. Автор, по крайней мере, проявил редкое постоянство: где не хватило мысли, добавил выносливости.
Он откинулся на диване, вытянул ноги и закинул руку за голову с небрежностью хищника на отдыхе. В тёплом свете Айрис казалась особенно тонкой, почти фарфоровой куклой, на которую воспитание нанесло глазурь, чтобы скрыть трещины. Но трещины, к сожалению, иногда оказывались интереснее.
— Хотя, раз уж вы дошли до развалин, — заметил он, — неловкость уже не в тексте, а в том, что вы всё-таки дочитали его до конца. И, что особенно подозрительно, продолжили во второй части. Упорство, конечно, качество похвальное.
— Я не знала, что там будет вторая часть.
— Конечно. Вторые части всегда возникают внезапно. Как долги, родственники и политические последствия.
Айрис отвела взгляд. Айман позволил паузе продлиться ровно настолько, чтобы она стала рамкой для следующей просьбы:
— Буду признателен, — сказал он с издевательской вежливостью, — если вы скажете тётушке, будто застали меня здесь. Мирно дремлющим. Часов с десяти вечера. Не то чтобы я страдал приступами совести, просто мне лень тратить время на оправдания. Это низкий жанр, а день и без того был богат драматургическим мусором.
— Я скажу, что с полдвенадцатого, — ответила Айрис после короткой паузы. — Потому что в одиннадцать она сюда уже заглядывала. Искала вас.
— Учтено. Практичность в столь юном возрасте внушает осторожный оптимизм. Или тревогу. Я пока выбираю оптимизм, он дешевле.
Айрис поднялась, осторожно прижимая книгу к груди. В её движении читалось отчётливое намерение унести том с собой и, судя по взгляду, вернуться за третьей частью, как только дом снова станет безопасен.
— Может, вам что-то принести, дядя? — спросила она негромко, словно боялась спугнуть тишину, которая в этом доме и так была на грани обморока. — Плед? Воды? Или, может, что-нибудь с кухни?
Айман чуть приподнял палец, обозначая очередность действий. Взгляд оставался ровным и сухим, лишённым малейшего намёка на семейную теплоту: