Страница 2 из 228
Он наблюдал за трещинами на фасаде Миренора со спокойствием архитектора, который знает, где именно подпилена несущая балка. Власть для Аймана не была пряным соблазном или вожделенным трофеем. Всего лишь инструмент. Скальпель, холодная и удобно лежащая в ладони сталь, которой можно препарировать грубую ткань реальности. Он не рвался к штурвалу ради трепета подчинённых, просто обладал скучной привычкой знать, как должно быть. А тот, кто знает, как должно быть, и способен внятно это сформулировать, рано или поздно назначает себя если не демиургом, то хотя бы главным распорядителем на торжестве жизни.
Дверь бесшумно впустила в кабинет представителя высшей бюрократической фауны.
Айман уже успел захлопнуть ящик стола, но на манжете сюртука остался лёгкий налёт пепельной пыли. Она не раздражала, даже наоборот, смотрелась уместно, словно маленький орден за услуги, о которых лучше не докладывать вслух. Мардон из Арданнэла вошёл без спешки, выдержал у порога короткую паузу и прошёл к столу, будто кабинет принадлежал ему. Айман не стал его разочаровывать: некоторым людям нужны маленькие победы, чтобы спокойнее проигрывать главное.
Мардон был стар. Безнадёжно, музейно стар и, что особенно досадно, отнюдь не списан в архив. Держался он с породной выправкой, какую штампуют исключительно в тронных залах, где воздух спёрт от ладана и себялюбия. Спина служила пьедесталом для раздутого эго, взгляд имел вид нотариально заверенного документа, а лицо, давно утратившее выразительность, всё ещё упорно намекало на величие рода, словно старая вывеска на лавке, где уже лет двадцать торгуют плесенью.
Айман знал его слишком давно. Настолько давно, что эмоции в присутствии канцлера атрофировались за ненадобностью, как аппендикс или умение краснеть. Когда-то, при старом короле, Мардон держался скромнее: шёл позади, говорил тише, предпочитал чужие ошибки собственным решениям. Выжил он потому, что вовремя слушал, вовремя отступал в тень и вовремя позволял другим совершать эффектные жесты с последующими похоронами.
Потом прежний монарх завершил карьеру в плену, в состоянии столь плачевном, что гроб, по слухам, закрывали наспех, из уважения к придворным дамам и пищеварению. Мардон понял, что средний сын, Альверон подходит для тонкой ручной работы лучше старшего наследника с его рыцарскими замашками, собрал вокруг него нужных военных и лордов, подвёл под монаршую руку трон и с тех пор жил так, будто лично изобрёл государственный порядок.
Теперь этот человек стоял на руинах системы, которую сам же выхолостил до состояния пустого звука, и трогательно верил, что руины эти являются величественным троном. Канцлер остановился у стола и опустился в кресло без приглашения. Тени от латунной решётки лампы легли на его лицо косой сеткой, превращая Мардона в блеклый гобелен из дальнего дворцового коридора, где такие вещи висят исключительно из уважения к привычке. Айман повернул перо на подставке на пару градусов, добиваясь идеального, им одним видимого угла, и только после этого поднял взгляд:
— Слышал? — голос канцлера был мягок, почти доверителен, словно врач сообщал родственнику безнадёжный диагноз и мысленно уже примерял освободившуюся комнату. Мардон снял перчатки, аккуратно положил их на колено и посмотрел на Аймана поверх узких пальцев. — Её Величество нездорова.
— Чувствительность — приятное дело, — произнёс Айман ровно. — Особенно когда не мешает держать вилку в правильной руке. Увы, не всем выпадает удача сочетать эстетику с физиологией.
Мардон усмехнулся так, будто давно позабыл механику самого процесса, но всё ещё отдавал должное искусству чужого остроумия. Он провёл большим пальцем по шву перчатки, приглаживая невидимую складку, и понизил голос до конфиденциального шёпота, от которого за версту разило государственной тайной:
— Она слабеет. Ах, эти женские эмоции: слишком утончённо, красиво и совершенно не к месту. Они мешают вовремя умирать. Или править. Впрочем, речь не только о ней. В столице всё громче говорят о покойной и о её муже. Имя Альдраса звучит с подозрительной теплотой и в трактирах, где разливают дешёвое пойло, и в казармах, где разливают ещё более дешёвый патриотизм. Его давно называли Младшим Королём, а теперь это уже не память. Это фигура.
Айман чуть отклонился в кресле, позволяя канцлеру развернуть монолог во всей его дряхлой красе. Сам он в это время снова провёл ложкой по краю поддона, собирая пепел в тонкий серый валик. Мардон заметил движение и задержал на нём взгляд. Старик был не так слеп, как хотелось бы некоторым, и не так умен, как хотелось бы ему самому.
— Забавно, — сказал Айман. — Не далее, как на прошлой неделе вы уверяли меня, что угрозы не существует.
— Я и не отказываюсь от своих слов, — отозвался Мардон с сухой педантичностью. Он откинулся в кресле, но подбородок оставил высоко, будто даже усталость обязана была получить разрешение на проявление. — Угроза не существует, пока у неё нет формы. Но я слишком долго живу при дворе, чтобы не знать: народная память капризна, зато настойчива. Если кого-то когда-то уважали, а теперь он в роли жертвы, эффект понятен любому, кто способен сложить два и два без помощи придворных математиков. Сентиментальность — отвратительный советчик, но превосходный рычаг, особенно в руках того, кто умеет за него тянуть.
— И кто же, по-вашему, тянет? — произнёс Айман лениво.
— Альдрас, — сказал канцлер после короткой паузы. — Единокровный брат короля. Говорят, ушёл в леса. С сыном. Некоторые считают, что вы могли бы знать, где он.
Айман посмотрел на него, как на задачу, имеющую единственно верное решение, но не спешат озвучивать его из педагогических соображений. В камине ровно щёлкнуло полено, звук вышел сухой, почти канцелярский, будто сама древесина поставила подпись под протоколом:
— Подозрения — ресурс, — сказал Айман наконец. — Главное, чтобы их не тратили понапрасну на тех, кто не способен превратить их в результат.
— Твой стиль, Айман, бесценен, — Мардон позволил себе патриархальный тон и даже улыбку, которой обычно благословляют любимого, но строптивого внука. — Меня, однако, интересуют два сценария. Первый: Альдрас не склонит головы. Тогда лишение титула, конфискация, формулировка… скажем, «измена через бездействие». Просто, но эффектно.
— Жёстко, — отметил Айман. — Возможно, даже слишком для тех, кто ещё колеблется. Люди вообще плохо переносят ясность, когда она слишком похожа на топор.
— Зато она работает. Ясность, знаешь ли, тоже ресурс.