Страница 17 из 228
Глава 5
Домой он не поехал. Формально Айман ещё успел поставить несколько подписей в канцелярии, доведя клерков до благоговейного состояния чинушей, которым показали бездну и велели ровнее писать. Потом обменялся парой дежурных фраз с капитаном стражи у западных ворот. Этого алиби, сшитого по лекалам министерской скуки, было достаточно, чтобы вычеркнуть его вечер из любых официальных хроник. Бумага любит скуку. Она вообще охотнее верит тем событиям, во время которых никто не получил удовольствия.
Затем Айман исчез с профессиональной лёгкостью, сам прописывая правила игры в прятки.
«Ночная звезда» встретила его ароматом патологической честности, густо замешанной на пороке. Вино здесь было сладким до тошноты, словно заранее просило прощения за горькую правду, которую гостю предстояло переварить. Освещение, выверенное до последнего огарка, создавало нужную глубину теней: достаточно светло, чтобы видеть чужие жесты, но достаточно тускло, чтобы не рассматривать лица.
Дискуссии редко меняли мир. Сделки меняли. Особенно о которых потом никто не мог вспомнить без дрожи.
За тяжёлыми занавесками доносился хриплый смех, звуковое сопровождение третьего кубка и финальной стадии морального разложения. Кто-то имитировал страсть с рвением, будто это было единственным ремеслом, оставшимся в его распоряжении, кто-то торговался, и на кону стояло вовсе не золото. Воздух представлял собой гремучую смесь дорогого ладана, пота и концентрированного ожидания беды. Монотонная музыка служила звуковой завесой, призванной скрыть подробности контрактов, за которые в приличном обществе вешают. Или награждают. В зависимости от печати.
Айман пересёк зал, не замедляя шага. Его узнавали, страх в Миренгарде имел отличную визуальную память, но никто не рискнул прервать маршрут: тот, кто направляется в конец коридора, ищет не телесного тепла.
Приватная комната встретила его тишиной, очищенной от рыночного шума. Интерьер был лишён излишеств с суровостью, с какой банкиры ведут учёт убытков: функциональный стол, глубокое кресло, помнившее локти многих архитекторов чужих катастроф, и боковая стена с двойной рамой, отзывавшейся на точечное нажатие. За ней начинался служебный лаз, лишённый обивки и приличий.
Мотыль поднял голову, не утруждая себя вертикальным положением. Его лысина отливала медью, но блеск этот был результатом многолетней шлифовки ветрами и грязными тайнами. Лицо резкое, иссушенное пороками, со складками, в которых читалась привычка щуриться на чужие девиации. Монокль на цепочке казался последним судорожным жестом приличия. По документам он числился, как владелец заведения, в реальности представлял собой дистиллированную мерзость, к которой Айман относился с гладкой инструментальностью.
— Господин, — прошелестел Мотыль тонким, надтреснутым голосом. Тон был утилитарным: так скрипит дверь, за которой спрятан труп. — Новости свежее утренней росы. И пара гостей, которые могут стать ресурсом.
Айман опустился в кресло и стянул перчатки, сбрасывая с себя липкий налёт дневного официоза:
— Начинай. И постарайся без поэзии. После Совета у меня на неё аллергия.
Мотыль развернул свиток двумя пальцами, ловко, как ювелир, привыкший на ощупь отличать фальшивое золото от настоящего. Знаки на пергаменте выглядели выцветшими, будто писались, чтобы вовремя исчезнуть из памяти. Почерк Астары Ассирон, женщины, которая управляла тенями Империи Ноктарион два века подряд. Мотыль склонил голову, подставил глаз под линзу монокля и заговорил негромко, словно пересказывал бородатую шутку с летальным исходом:
— Хищница верна себе. Даже её чернила обладают раздражающим действием. Приказ завуалирован словесной пеной, но между строк читается ясно: нам нужно больше пространства для манёвра в переговорах с Морскими Лордами. Протокол безупречен, послевкусие отчётливо наше.
Айман скользнул взглядом по строкам, и уголок его губ едва заметно дрогнул.
— Вкус приемлемый. Передай, что король Альверон колебался до заката. Подпись — свершившийся факт. Официальное заявление последует, когда город протрезвеет от новостей, что, учитывая привычки столицы, может затянуться. Первая волна переговорщиков выйдет через неделю, остальных мы додушим второй инициативой. Мардон озвучит её через месяц под соусом модернизации береговых укреплений. Идеальная конструкция: её проглотят, морщась от несправедливости, но оценив неизбежность.
— Проглотят, — подтвердил Мотыль, извлекая бутылку из-под края стола. Он наполнил кубки с педантичностью человека, не позволяющего ресурсам проливаться мимо цели. Аромат северных ягод, терпкий, с тяжёлым шлейфом, напоминал о предательстве интересов Мирилоссэ. Айман пригубил. Сначала обманчивая сладость, затем вязкая горечь, тянущаяся по нёбу, как след от удавки.
— Особенно если намекнуть, как часть проглоченного вернуть в личный кошелёк, — Айман задумчиво повернул кубок в пальцах. — Казначейство Ноктариона мягко напомнит, где проходит демаркационная линия между прибылью и государственной изменой. Но напрямую не втягивай. Пусть Ноктарион остаётся легендой. Легенды вызывают паралич воли, а нам нужны функциональные марионетки. Паралич полезен только у врага, у агента он снижает производительность.
— Понял. У меня уже есть список имён. Им комфортнее платить в тень, чем в пустую казну Миренора. Один из морских лордов уже высказал усталость от проверок. Похоже на первый привет от вашего тестя?
— Вполне в его духе, — холодно согласился Айман. — Калирон скорее задушит себя собственным шарфом, чем упустит возможность торговать по схеме без налоговой нагрузки. Он делает это изящно, с полным осознанием исторического момента. У иных людей старость отнимает память, у него исключительно совесть, и то выборочно.
— Так и говорят, — Мотыль прищурился, и его монокль блеснул недобрым светом. — Не в обиду, господин, но ваша племянница… наследница Эреннэлда. Формально, конечно. Старик управляет землями, его люди всё глубже вгрызаются в русло Анхерры. Говорят, чем больше они находят, тем меньше у Калирона желания делиться даже с законной владелицей.
Айман снова отпил вина. Короткий, технический глоток. Вкус выветрился, оставив место для холодного расчёта.