Страница 14 из 228
— Вы предлагаете объявить короля Дорваллона изменником? Он ведь брат той, кого… — казначей запнулся, точно подавившись неуместным воспоминанием, и шумно сглотнул.
— …кого мы считали героем, — закончила за него тень у стены.
Имя Эленвир, Белой Девы Дорваллона, чей труп всё ещё подпирал фундамент нынешнего мира, повисло в воздухе сухой костью, которую никак не удавалось проглотить. Айман едва заметно склонил голову, констатируя забавный факт: даже спустя пятнадцать дней призрак покойной принцессы работал эффективнее половины королевских декретов. Правда, у неё было преимущество: она молчала. В политике это иногда почти гениально. Мардон поднялся со своего места с грацией хищника, который точно знает, что сегодня на обед подают чужую панику:
— Господа, не стоит драматизировать в стиле площадных артистов, — начал он. — Король Дорваллона, Эларион не восторженный юнец с лютней, а монарх, знающий цену войны. Он помнит гарь и запах крови у стен так же отчётливо, как и каждый из нас.
— В том-то и дело, — бросил кто-то из верных трону. — Он помнит, кто именно превращал его земли в уголь.
— Возможно, пришло время признать, что за эти пятнадцать лет даже камни в Ноктарионе поменяли структуру, — осторожно вставил один из речных лордов, косясь на трон в надежде на чудо или хотя бы на отсутствие немедленной казни. — Ноктарион, говорят, изменился.
— Довольно лирики. Мы вышлем посольство с формулировкой «в целях дипломатической ясности». И затребуем разъяснений, — Альверон не сменил позы, лишь выпрямился, и чувствовалось, как вес мантии борется с остатками его позвоночника.
В зале воцарился вакуум. Слово «затребуем» прозвучало как щелчок цепей: не просьба соседа, а приказ старшего по камере. Айман мысленно подчеркнул формулировку чернилами. Он лично позаботится, чтобы до ушей Короля Дорваллона эта фраза дошла без лишних прикрас, в её первозданном, оскорбительном виде. Некоторые слова сами рождаются достаточно уродливыми, чтобы работать на дело. Мардон, почуяв направление королевского ветра, моментально отразил его своей безупречной мимикой:
— Есть и другие новости, пока неофициальные, — канцлер выдержал паузу, наслаждаясь тишиной. — Наши агенты докладывают о дипломатической активности Ноктариона на севере. Конкретно в Мирилоссэ. И имя их государя звучит в тех лесах всё чаще.
— Мирилоссэ? — один из лордов вскинулся, точно его укололи иглой. — Эти остроухие торговали своим антиквариатом ещё до того, как человечество выучило слово «политика». Они стояли против Владыки Ноктариона веками.
— Возможно, их принудили, — предположил другой. — Обычная арифметика Ноктариона: либо подпись, либо осада.
— Или Ноктарион действительно предлагает нечто большее, чем аккуратные ряды могил? — вмешался третий, и его голос хрустнул, как тонкий лёд под тяжёлым сапогом. Альверон медленно повернул голову. Взгляд короля лёг на зал тяжёлым прессом:
— Интересная гипотеза.
Лорд, рискнувший высказаться, тут же попытался раствориться, усердно потянувшись к перу и делая вид, что его существование лишь досадная ошибка протокола.
«Как будто у эльфов вообще есть выбор, — отметил Айман с сухостью мертвецкого дознавателя, фиксирующего закономерный летальный исход. — Выбор — это роскошь тех, кого ещё не прижали к стене. Остальные называют выбором угол, в котором удобнее умирать».
Мирилоссэ, старое государство эльфов, действительно зажали в тиски географического и политического фиаско. С востока их методично пережёвывал Ноктарион, используя Алькадар (официально отдельное государство, по факту – протекторат), как плацдарм и превращая старые договоры о равновесии в обвинительные приговоры. С юга на них взирал Миренор, союзник по недоразумению и сосед по привычке, чьи гарантии защиты стоили меньше, чем бумага, на которой были начертаны. С запада возвышался Дорваллон, воспринимавший эльфийские леса как удобную грязезащитную циновку у порога своего королевства.
Айман перевёл взгляд на карту, где тонкие линии границ выглядели жалкими попытками удержать рассыпающуюся структуру. Леса Мирилоссэ всё ещё стояли, но это была биологическая инерция деревьев, продолжающих расти на руинах былого величия. Народ, некогда претендовавший на роль хранителей мироздания, теперь едва справлялся с охраной собственных плетней, распродавая остатки наследия, чтобы свести концы с концами. Честь, отвага и характер окончательно перешли в разряд музейных экспонатов с ценниками для заезжих коллекционеров. Удобный прогресс: всё, что не удалось сохранить, можно продать как старину.
— Они не предали нас, — произнёс Айман ровно, вбрасывая в тишину зала порцию неразбавленного реализма. — Они просто осознали своё тотальное одиночество. А у тех, кто остался один на один с хищником, коридор возможностей сужается до размеров петли. В таких обстоятельствах даже союз с Ноктарионом начинает выглядеть не преступлением, а дурным, но понятным способом продолжить дыхание.
Альверон не ответил, но подлокотники трона под его пальцами хрустнули. Король сверлил взглядом стену, пытаясь пробить камень, где не мог пробить обстоятельства. Мардон повернулся к Айману с едва заметной складкой у рта: истина была озвучена слишком честно и неприлично рано.
— Вы предлагаете мне начать охоту на тех, кто ещё не успел переметнуться? — голос Альверона звенел сталью, за которой скрывалась обыкновенная паранойя.
— Я предлагаю вам остаться королём, государь, — Мардон даже не моргнул. — Корона не слушает оправданий, она диктует условия. Сострадание, конечно, прекрасная декорация для баллад, но в летописях выживает лишь власть, которая умеет вовремя сжать кулак.
Айман беззвучно хмыкнул, наблюдая за этим сеансом политической вивисекции. У Мардона был редкий талант: любое уродство он умел подать как зрелую государственную мудрость. Если бы старость была должностью, он давно получил бы к ней пожизненное содержание.
— Речь не о погромах, — продолжил канцлер, нависая над столом. — Мы направим в Мирилоссэ наблюдателей. Официально для укрепления дружбы, на деле же, чтобы держать их за горло и проверять, насколько глубоко туда запустил когти Ноктарион. Если потребуется, мы напомним им, что близость войны куда ощутимее призрачных выгод партнёрства с Владыкой.
Альверон дышал тяжело. Память явно подкидывала ему неудобные счета из прошлого.