Страница 61 из 85
Глава 25. Сорок семь важных людей
- Никаких речей о спасении памяти, - сказала я. - У нас мало времени и один чайник.
Серафима, которая как раз ставила этот чайник на плитку в сторожке, обернулась.
- Один чайник многое выдержит. Но если кто-нибудь начнет говорить слово «миссия», я его выключу.
В сторожке стало тесно. Кира принесла ноутбук, сканер и коробку прозрачных файлов. Нелли пришла с папкой администрации, двумя маркерами и выражением лица человека, который собирается вести учет даже во время землетрясения. Лукерья села на подоконник с телефоном и блокнотом. Мирон остался у двери, потому что внутри для него не нашлось места, и через открытую створку было видно только его плечо в выгоревшей зеленой рубашке.
На столе лежала копия перечня.
Сорок семь строк.
Я уже успела переписать их от руки. Не потому что не доверяла копии, а потому что рука иначе понимает чужой выбор. Когда выводишь фамилию, к которой чиновник поставил галочку, начинаешь видеть, где буква жмет соседнюю. Где годы жизни стоят, а жизни между ними нет.
Кира открыла таблицу.
- Я сделала общий файл. Колонки: номер участка, фамилия по списку, сведения из архива, состояние, родственники, источники, риск переноса, возможный аргумент для сохранения.
- И отдельная колонка для тех, кого нет в списке, - сказала я.
- Да. Их будет больше.
- Нам не надо доказать, что все одинаково важны, - сказала Нелли. - Комиссия это не примет.
Серафима поставила на стол чашки.
- А что примет комиссия? Красивую могилу, известную фамилию и чтобы рядом удобно парковаться?
- Примерно, - ответила Нелли. - Поэтому нам нужно говорить на их языке. Аварийность, документы, маршруты, стоимость. И только потом истории.
- Только потом люди, - сказала Лукерья.
Нелли посмотрела на нее устало.
- Если начать с людей, нам скажут, что мы давим эмоциями. Если начать с документов, у людей появится шанс.
Мирон из дверного проема произнес:
- И деревья.
Все повернулись к нему.
- Что деревья? - спросила Серафима.
- Они не декорация. У лип корни держат часть склона. Если срезать край под парковку, надо считать не только стену, но и воду после ливней. Старый дренаж может быть плохим, но он есть. Если его вскрыть неправильно, поплывет не кладбище, а дорога к вашему медцентру.
Нелли оживилась.
- Это можно написать?
- Можно. После обследования.
- Сегодня?
- Сегодня я могу сказать, где смотреть. Написать можно после шурфов и нормального плана высот.
- Шурфы нам кто оплатит? - спросила Кира.
Вопрос повис над столом, как мокрая тряпка.
Я провела карандашом по перечню.
- Пока распределяем то, что можем сделать без денег.
Это звучало привычно и неприятно. Без денег можно было делать многое: носить воду, искать документы, разговаривать с людьми, вырезать маленькие буквы на старом фрагменте. Нельзя было купить бетон, оплатить инженера и остановить городскую машину, если она уже завелась.
Нелли открыла папку.
- Я беру официальные запросы. Основание закрытия, дата обследования стены, кто подписывал аварийность, какие альтернативные схемы подъезда к медцентру рассматривались.
- Напиши человеческим языком, - попросила Серафима.
- Человеческим они не отвечают.
- Тогда переведи потом для нас.
Кира развернула ноутбук ко мне.
- Я возьму архивы и рассказы. Но нам нужны согласия на публикацию. И сразу разделить: подтвержденные факты, семейные воспоминания, непроверенные версии.
- Да.
- И я не успею одна.
- Я помогу, - сказала Лукерья.
Кира посмотрела на нее с сомнением.
- Там будет много скучного.
- Я не только красивые веточки умею рисовать.
- Это я заметила.
Они обе чуть улыбнулись, и напряжение в сторожке стало на полтона ниже.
Серафима подняла руку.
- Я беру живых.
- В смысле? - спросила Нелли.
- Родственников, соседей, бывших учеников, тех, кто приходит на рынок и знает все про всех. Скажу, что нужны не слезы, а имена, фотографии, документы, записки, школьные грамоты, вырезки из газет. Если кто-то начнет рассказывать, как его тетя всю жизнь была святой, записывать не буду. Если скажет, где тетя работала и кто может подтвердить, запишу.
- Записывать будешь, - сказала Кира. - Только помечай как рассказ.
- Видишь, - сказала Серафима мне. - Раньше я торговала пионами, теперь торгую доказательствами.
Мирон постучал костяшками по дверной раме.
- Я беру деревья, стену и воду. Но мне нужен доступ к старому плану коммуникаций.
Нелли помрачнела.
- Старый план коммуникаций существует в трех версиях, две из них спорят между собой, а третья лежит у человека, который ушел на пенсию и никого не любит.
- Имя?
- Самуил Борисович Черемных.
- Его жена покупает у меня яблоню каждую весну, хотя сажать ей уже некуда. Попробую через яблоню.
Серафима уважительно подняла чашку.
- Вот это дипломатия.
Я слушала их и отмечала карандашом фамилии. Учительница Нина Ратникова. Санитарка Зоя Кудрявцева. Камнерез Матвей Голуб. Почтальон Мария Рубцова, чью плиту мы пока не нашли, но о которой мне рассказывала Вера Чекалина. Люди возникали из разговоров не стройной колонной, а как вещи из старого ящика: пуговица, фотография без угла, ключ, который непонятно от чего, но выбросить нельзя.
- Аглая Павловна, - сказала Лукерья. - А вы что берете?
- Надписи.
- Все?
- Сначала те, которые исчезают. Сотрущиеся фамилии, неправильно прочитанные имена, плиты без семей в перечне. Фотографии под боковым светом, кальки, расшифровка. И состояние поверхности.
Нелли поставила галочку.
- Еще нужен список объектов, которые действительно нельзя сохранить на месте.
Серафима резко повернулась к ней.
- Ты сейчас на чьей стороне?
- На стороне реальности.
В сторожке стало тихо.
Нелли сняла очки и потерла переносицу.
- Восточная стена правда плохая. Не вся, но участок у старого клена может поехать. Две плиты стоят почти в воздухе. Если мы будем делать вид, что можно сохранить каждую вещь на месте, нас разобьют на первом же вопросе. Некоторые памятники придется временно переносить или укреплять. Возможно, один-два - навсегда, если под ними пустота.
- Это звучит как их аргумент, - сказала Серафима.
- Это звучит как честность, - ответила я.
Серафима посмотрела на меня.
- Ты согласна?
- Я не хочу спасать сад ложью. Ложью у нас уже занимались люди с хорошим вкусом.