Страница 59 из 85
- Аглая Павловна, решение болезненное. Но надо признать: многие захоронения не имеют родственников, документов и устойчивой идентификации.
- Вы проверяли?
- В пределах доступных ресурсов.
- То есть смотрели справочник и то, что видно глазами.
- У нас нет штата для многолетнего исследования.
- У вас есть штат для парковки.
Инженер медицинского центра подался вперед.
- Простите, но центр принимает тяжелых пациентов. Машины скорой стоят на дороге. Посетители паркуются во дворах. Мы не строим торговый комплекс.
- Я понимаю, что вам нужна парковка, - сказала я. - Я не понимаю, почему ее стоимостью назначили чужие могилы.
Он покраснел.
- Мы рассматриваем городскую схему.
- Конечно. На схеме никто не лежит.
Нелли быстро записала эту фразу и тут же зачеркнула. Правильно сделала. В протоколе она выглядела бы эффектно и бесполезно.
Я перевернула страницу. Ко второй части списка прилагались фотографии. Плита родителей была снята в пасмурный день. На снимке не было видно, что рядом растет куст шиповника, который мать посадила еще при жизни, потому что не любила «голую печаль». Фотограф обрезал куст как посторонний мусор.
- Что предлагается с объектами вне перечня? - спросила Нелли.
Юрист ответил охотно, будто этот пункт был подготовлен лучше остальных.
- После окончания инвентаризации возможны варианты: консервация части территории, демонтаж аварийных элементов, создание информационного стенда с общим упоминанием...
- Общим упоминанием кого? - спросила я.
- Захороненных на территории.
- Без имен?
- Если идентификация невозможна.
- А если возможна, но не вошла в сорок семь?
Острогин посмотрел на женщину из комитета.
- Тогда можно рассмотреть дополнение перечня.
- Сколько времени?
- Рабочая группа должна представить заключение через три недели.
Я тихо рассмеялась.
Не потому что было смешно. Просто в груди поднялся сухой звук. Три недели на то, чтобы доказать, что люди существовали. Почти два года у Родиона на вторую жизнь. Десятилетия у города на запущенную стену. И три недели нам на сад.
Родион поднял голову.
- Аглая, сроки связаны с аварийностью.
- Не называй меня по имени в протоколе.
Нелли снова наступила на мою сумку. На этот раз сильнее.
Острогин повернулся к Родиону:
- Матвеевич, техническое приложение у вас?
Родион раздал несколько листов. В них были схемы демонтажа, маркировки, упаковки и перевозки. Все было сделано грамотно. Даже слишком. Подпорные рамы, мягкие прокладки, фотофиксация, временное хранение. Он не собирался ломать память грубо. Он предлагал разобрать ее аккуратно.
И от этого становилось хуже.
- При правильном подходе можно сохранить надписи, - сказал он. - В новом секторе будет климатически устойчивое покрытие, охрана, полив, подсветка.
- Подсветка для мертвых родителей мне без надобности.
- Речь не только о твоих родителях.
- Вот именно.
Я отодвинула техническое приложение.
- Перенос не сохраняет сад. Он сохраняет отдельные камни, выбранные людьми, которые не знают половины имен.
- Иногда это единственное возможное решение, - сказал Родион.
- Иногда. А иногда удобное.
Острогин постучал пальцем по плану.
- Давайте без оценок. У нас есть задача: обеспечить безопасность, доступ к социальному объекту и сохранение значимых мемориальных элементов.
- Тогда добавьте четвертую задачу, - сказала я. - Проверить, кто решил, что остальные незначимые.
Женщина из комитета поморщилась.
- Мы не можем включать в перечень всех только потому, что у каждого была жизнь.
- Почему?
- Потому что перечень тогда потеряет смысл.
- Смысл перечня сейчас в том, чтобы сорок семь человек получили право на память, а остальные стали грунтом под дорогу.
Инженер снова дернулся, но промолчал.
Родион медленно положил карандаш на стол.
- Ты предлагаешь оставить все как есть?
- Нет.
- Тогда что?
Я посмотрела на план. Серый край, белые машины, ровные стрелки движения. На бумаге все было разумно. Как у Родиона в браке: одна женщина для прошлого, другая для будущего, между ними аккуратный проезд.
- Я предлагаю сначала понять, что именно вы собираетесь уничтожить.
Острогин взял ручку.
- Формулируйте предложение.
- Отложить заключение до полной публичной инвентаризации. Не только архивной. С именами, историями, состоянием объектов, деревьями, реальными рисками и вариантами ремонта. Отдельно рассмотреть доступ к медцентру без захода на восстановленную часть сада.
- Три недели, - напомнил юрист.
- Значит, начнем сегодня.
Острогин записал. Мне показалось, что он устал не от спора, а от того, что спор пришлось занести в протокол.
- Копию перечня можно получить? - спросила я.
Женщина из комитета закрыла ладонью лист.
- Это рабочий документ.
- На его основании собираются переносить могилу моих родителей. Я хочу рабочую копию.
Юрист начал было говорить про внутреннее пользование, но Нелли открыла блокнот на чистой странице.
- Тогда я внесу в протокол, что родственнику отказано в ознакомлении с перечнем, где указаны его семейные захоронения.
Острогин посмотрел на юриста. Тот едва заметно пожал плечом.
- Сделайте копию, - сказал Острогин.
Секретарь у двери взяла таблицу и ушла. Пока она копировала листы, в зале наступила та самая административная тишина, в которой слышно, как человек пытается не двигать стулом.
Родион наклонился ко мне.
- Я не знал, что в списке твои родители.
- А если бы знал?
- Сказал бы заранее.
- Чтобы я подготовилась?
- Чтобы это не выглядело ударом.
Я посмотрела на него. На лице у него была настоящая усталость, и, возможно, настоящее сожаление. Но сожаление у Родиона всегда приходило после того, как его план уже стоял на столе.
- Родион, - сказала я тихо. - Удар не перестает быть ударом, если его прислали с уведомлением.
Он отвернулся первым.
Секретарь принесла копию. Бумага была теплой после аппарата. Я провела пальцем по строке номер двадцать три. Тонер слегка пачкал кожу.
Нелли закрыла блокнот.
- У нас три недели.
- Меньше, - сказал Острогин. - Через десять дней промежуточная встреча.
- Тогда у нас десять дней, - поправила Нелли уже меня.
Я сложила копию пополам, но не убрала в сумку. Держала на коленях, чтобы видеть край таблицы.