Страница 53 из 85
- Я закончу вступительное слово.
- Чай остынет.
- Серафима Львовна, у меня семь минут.
- А у мяты три. Потом горчит.
В первом ряду кто-то поднял руку:
- Мне без сахара.
- Мне тоже.
- А лимон есть?
Через минуту вместо официальной тишины по рядам передавали чашки. Юрий Маркович стоял с папкой, пока Серафима не вручила ему чай.
- Сократите до того места, где вы благодарите людей, - посоветовала она.
Он посмотрел в текст, перелистнул две страницы и сказал:
- Благодарю жителей, сотрудников сада и добровольцев за проделанную работу.
- Вот, - одобрила Серафима. - Все услышали и чай не испортили.
Юрий Маркович неожиданно рассмеялся и закрыл папку. Позже он помог донести мешок земли до дальней скамьи, правда, перед этим снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула.
Травы сажали небольшими группами. У каждой скамьи оставили деревянную бирку, на которой можно было написать имя учителя и короткое воспоминание. Я боялась, что получится новая стена стандартных фраз, но люди писали иначе.
«Научила не бояться карты».
«Всегда носил запасную ручку».
«Не выгнала с урока, когда заслужил».
Один мальчик написал: «Учительнице мамы, которая задавала много».
- Чего много? - спросила Лукерья.
- Всего, - ответил он.
Бирку оставили без исправлений.
Возле скамьи Нины Ратниковой посадили мяту. Вера Чекалина размяла лист между пальцами и сказала, что запах тот самый. Доказать это было невозможно и не требовалось.
Мужчина с гармошкой дождался, когда закончат читать письма, и тихо сыграл старый вальс. Несколько женщин подпевали без слов. Никакой траурной музыки не понадобилось.
К трем часам закончились чашки. Серафима перешла на бумажные стаканы, которые до этого называла преступлением против чая. Стулья привезли только к половине четвертого, когда половина гостей уже стояла или сидела на скамьях.
- Вернуть? - спросил водитель.
Нелли посмотрела на прибывшие десять стульев.
- Поставьте у чайного стола. Пусть хотя бы в отчете будет тридцать.
Коробку для пожертвований мы поставили возле фотографий без громкой надписи. На карточке было указано, что деньги пойдут на материалы для восстановления аллеи и сохранения надписей. Никакого «спасем память вместе» я писать не разрешила.
Люди опускали купюры, мелочь, один раз визитную карточку. Женщина с карточкой потом вернулась и заменила ее деньгами.
- По привычке, - объяснила она. - На всех мероприятиях оставляю контакты.
- Контакты тоже пригодятся, - сказала Кира, которая приехала после обеда с музейным сканером.
Она собирала разрешения на копирование фотографий. Не забирала оригиналы, не обещала выставку и отдельно спрашивала, можно ли публиковать имена. Я видела, как она трижды объяснила пожилому мужчине разницу между «передать музею» и «дать отсканировать». Он понял только после того, как Кира положила фотографию обратно ему в ладонь.
К вечеру в музейном каталоге добавилось двадцать семь отсканированных снимков. В корзине лежало сорок два письма и записки. Не все относились к Нине Ратниковой. Это было правильно: день перестал быть памятником одному человеку и стал разговором о многих.
Последними ушли бывшие ученицы из шестого «Б». Они собрали со стола крошки в пакет, хотя Серафима возражала, и забрали один горшок мяты, оставшийся после посадки.
- Для школы, - объяснила Вера Чекалина. - Там теперь кабинет истории. Поставим на окно.
Когда калитка закрылась, сад выглядел не торжественным, а усталым. На столах остались круги от чашек. Возле скамей темнела свежая земля. Несколько бирок стояли криво, потому что их устанавливали дети.
Нелли принесла коробку с пожертвованиями в сторожку. Мы считали деньги втроем: она, я и Лукерья. Купюры разгладили, монеты разложили по достоинству.
- Двадцать восемь тысяч четыреста шестьдесят, - объявила Нелли.
Лукерья посмотрела на коробку с уважением.
- Это хорошо?
Нелли открыла таблицу расходов.
- Травы, земля, крепления для планшетов, печать фотографий, защитные крышки, стаканы, вода. Остаток тысяча девятьсот десять.
- Чай и печенье Серафима покупала сама, - сказала я.
- Она не даст включить их в расход.
- Тогда останется на две плашки.
- На одну с креплением, - поправила Лукерья.
Никакого неожиданного процветания день памяти не принес. Он оплатил себя и маленький кусок следующей работы. Это было меньше, чем хотелось, и больше, чем у нас было утром.
Серафима забрала скатерти. Кира увезла сканы и подписанные разрешения. Нелли закрыла кассу в металлическом шкафу. Лукерья ушла провожать школьниц до остановки.
Я вымыла последние чашки у наружного крана. Мирон складывал пустые мешки из-под земли. Его рубашка была испачкана у локтя, на ботинке засох комок глины.
- Семнадцать лип пережили день? - спросила я.
- Восемнадцать. Вы сами настояли.
- Проверяла вашу память.
- Запасная у водостока уже требует отдельного графика полива.
Мы прошли к новой аллее. Молодые деревья стояли на растяжках, листья еще не успели повернуться к свету после перевозки. Мирон осмотрел крепления, потрогал землю у одного ствола и ослабил слишком тугую ленту.
- Сегодня никто не спросил, когда они станут большими, - сказала я.
- Спрашивали меня. Четырнадцать раз.
- И что вы отвечали?
- Что липы не читали муниципальный план и точную дату не сообщили.
У дальней скамьи пахло мятой. На бирке возле нее Вера Чекалина написала про длинные слова. Последнее слово не поместилось, и она перенесла его на вторую строку без правил.
Мирон сел. Я опустилась рядом, оставив между нами расстояние, на котором спокойно помещалась моя сумка. Сумку я поставила на землю.
- Вы весь день были рядом, - сказала я.
- Это претензия?
- Наблюдение. И ни разу не объяснили людям, что без вас лип бы не было.
- Они пришли не ко мне.
- Ко мне тоже не все.
- Тем лучше.
Из сторожки вышла Нелли, проверила замок и помахала нам ключами. Через минуту калитка снова скрипнула, потом стало слышно только машины с дальней улицы.
Мирон положил ладонь на скамью между нами. Не накрыл мою руку и не сделал вид, что движение случайно.
Я посмотрела на его пальцы. На указательном осталась тонкая зеленая полоса от подвязочной ленты.
Потом положила свою ладонь рядом.
Он взял меня за руку осторожно, без вопроса вслух. Я не отстранилась.
- Мирон, - сказала я.