Страница 13 из 85
Глава 5. Опись живого
Серафима внесла в дом кастрюлю рассольника, две сложенные коробки и рулон малярной ленты.
- Где покойник? - спросила она с порога.
- Пока все живы.
- Тогда зачем ты сказала: «Приезжай, у меня Родион» тем же голосом, каким люди сообщают о внезапной кончине?
- Я сказала: «У меня с Родионом беда».
- В моей машине плохо работает связь. Согласные пропадают первыми.
Она поставила кастрюлю на кухонный стол, коробки прислонила к стене и сняла ярко-красную куртку. Серафима одевалась так, будто любой серый день был ее личным противником. Сегодня под курткой оказался джемпер цвета горчицы и длинная черная юбка.
Было около семи. После ухода Киры я проработала еще четыре часа, проверила два заказа и вернулась домой. Сообщение дочери так и осталось без ответа. Родион не звонил. Только бухгалтер прислала короткое подтверждение, что мое уведомление зарегистрировано.
- Чай? - спросила я.
- Сначала еда. Потом показания. Затем опись имущества, если муж действительно скончался морально.
- Ты привезла коробки до показаний.
- Опыт.
Серафима открыла шкаф, достала две тарелки и сама разлила рассольник. Она знала мою кухню не хуже собственной, но никогда не делала из этого права хозяйничать. Просто понимала: если ждать приглашения, я найду работу до полуночи и забуду поесть.
Суп пах укропом и солеными огурцами. Я съела три ложки, прежде чем почувствовала вкус.
- Говори, - велела Серафима.
Я начала с павильона.
К середине рассказа она перестала есть. На словах о парном мемориале положила ложку в тарелку и попросила повторить имена. Потом долго молчала.
- Живые люди заказали себе общий памятник? - уточнила она.
- Это демонстрационный прижизненный заказ.
- При жизни обычно завещание пишут и носки теплые покупают. Но у каждого свои развлечения.
- Сера.
- Молчу.
Я рассказала про почти два года, квартиру, предложение жить по расписанию и контракт Лады. Про Киру говорить было тяжелее. Серафима не перебивала, только один раз встала за хлебом и вернулась с целой доской, ножом и банкой горчицы.
Когда я закончила, рассольник остыл.
- Ты плакала? - спросила она.
- Нет.
- Зря. Глаза потом опухнут, но голова иногда освобождается.
- Не хотелось.
- А сейчас?
- Сейчас тоже.
Она кивнула. Не стала обнимать меня через стол и говорить, что я сильная. Именно за это я любила Серафиму больше тридцати лет.
- Где Родион?
- В служебной квартире.
- Сам уехал?
- Сам собрал вещи.
- Уже хорошо. Значит, не придется объяснять взрослому человеку устройство чемодана.
- Он никогда не был беспомощным.
- Знаю. Поэтому и подлец у тебя качественный, со всеми функциями.
Я невольно улыбнулась и сразу почувствовала вину.
Серафима заметила.
- Не смей. Если женщина смеется после измены мужа, мировой баланс не нарушается.
Она убрала тарелки в мойку и разложила коробки. На одну приклеила полосу ленты и написала толстым маркером: «АГЛАЯ». На второй: «ОБЩЕЕ».
- Что ты делаешь?
- То, ради чего их привезла.
- Я не собираюсь делить дом сегодня.
- Дом не надо. Начнем с кабинета. Твои эскизы уже гуляют по чужому парку. Нужно понять, какие бумаги лежат здесь.
- Я и без коробок понимаю.
- Тогда за десять минут наполнишь обе, и мы продолжим пить чай.
Коробки заняли у нее половину багажника, потому что были плотными, с двойным дном. Серафима использовала такие для ваз и кашпо. Спорить с человеком, который привез тару через весь город, оказалось бессмысленно.
Домашний кабинет находился на первом этаже. Комнату мы делили с Родионом: мой наклонный стол стоял у окна, его письменный у стены. Между ними располагался высокий шкаф с договорами, семейными альбомами и старыми рабочими папками.
Серафима осмотрелась.
- Здесь нужно еще две коробки.
- У тебя было только две.
- Я проявляла оптимизм.
На моем столе лежали карандаши, калька, письма клиентов и альбом с ранними монограммами. В коробку «АГЛАЯ» отправились личные блокноты, студенческие рисунки, образцы почерка и папка с незавершенными идеями.
Первый спор случился из-за каталога «Линии памяти» за девяностые годы.
- Общий, - сказала Серафима.
- Обложку и все шрифты делала я.
- Фотографировал Родион?
- Да.
- Печатал?
- Он договаривался.
- Значит, общий.
Я положила каталог между коробками.
- Нужна третья.
- Я всегда права, но редко так быстро.
Серафима принесла из кладовой пластиковый ящик для овощей и приклеила этикетку: «РАЗОБРАТЬСЯ». В него лег каталог.
Мы двигались медленно. Каждый лист требовал не юридического, а человеческого решения. Эскиз мог быть нарисован моей рукой, придуман вместе с Родионом, оплачен мастерской и посвящен чужой семье. Сделать вид, что он принадлежит только одному человеку, значило повторить поступок мужа с противоположной стороны.
- А это? - Серафима подняла лист с веткой рябины.
- Мой рисунок. Родион предложил расположить ягоды по дуге, чтобы закрыть скол.
- Общее?
- Общее.
- Не больно?
- Больно. Но от этого его вклад не исчез.
Она положила лист во вторую коробку.
- Хорошо, что я приехала с маркером, а не с топором.
На полке стояла деревянная рамка с нашей фотографией. Мне было тридцать пять, Родиону тридцать девять. Мы сидели на крыльце первого помещения мастерской, маленького гаража с протекающей крышей. На коленях у меня лежал альбом, Родион держал чашку и щурился от солнца.
Серафима взяла рамку.
- Куда?
- Это семейное.
- Такой коробки нет.
Я поставила фотографию обратно.
- Пусть стоит.
Следующий час мы разбирали нижнюю часть шкафа. Нашли гарантии на старые инструменты, планы ремонта дома, счета за окна на веранде, страховки машин. Серафима читала заголовки вслух и складывала бумаги стопками.
В папке с банковскими документами лежал конверт без подписи. Внутри была копия счета от каменного склада «Северная порода».
- Вот это мне не нравится, - сказала она.
- Почему?
- Слишком хороший конверт для обычного счета.
Бумага была плотная, с цветным логотипом. Дата: двадцать первое января. За три месяца до того дня, когда я увидела парный мемориал.
Заказчик: Р. М. Невельский.
Получатель: А. П. Невельская.