Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 85

Глава 5. Опись живого

Серафима внесла в дом кастрюлю рассольника, две сложенные коробки и рулон малярной ленты.

- Где покойник? - спросила она с порога.

- Пока все живы.

- Тогда зачем ты сказала: «Приезжай, у меня Родион» тем же голосом, каким люди сообщают о внезапной кончине?

- Я сказала: «У меня с Родионом беда».

- В моей машине плохо работает связь. Согласные пропадают первыми.

Она поставила кастрюлю на кухонный стол, коробки прислонила к стене и сняла ярко-красную куртку. Серафима одевалась так, будто любой серый день был ее личным противником. Сегодня под курткой оказался джемпер цвета горчицы и длинная черная юбка.

Было около семи. После ухода Киры я проработала еще четыре часа, проверила два заказа и вернулась домой. Сообщение дочери так и осталось без ответа. Родион не звонил. Только бухгалтер прислала короткое подтверждение, что мое уведомление зарегистрировано.

- Чай? - спросила я.

- Сначала еда. Потом показания. Затем опись имущества, если муж действительно скончался морально.

- Ты привезла коробки до показаний.

- Опыт.

Серафима открыла шкаф, достала две тарелки и сама разлила рассольник. Она знала мою кухню не хуже собственной, но никогда не делала из этого права хозяйничать. Просто понимала: если ждать приглашения, я найду работу до полуночи и забуду поесть.

Суп пах укропом и солеными огурцами. Я съела три ложки, прежде чем почувствовала вкус.

- Говори, - велела Серафима.

Я начала с павильона.

К середине рассказа она перестала есть. На словах о парном мемориале положила ложку в тарелку и попросила повторить имена. Потом долго молчала.

- Живые люди заказали себе общий памятник? - уточнила она.

- Это демонстрационный прижизненный заказ.

- При жизни обычно завещание пишут и носки теплые покупают. Но у каждого свои развлечения.

- Сера.

- Молчу.

Я рассказала про почти два года, квартиру, предложение жить по расписанию и контракт Лады. Про Киру говорить было тяжелее. Серафима не перебивала, только один раз встала за хлебом и вернулась с целой доской, ножом и банкой горчицы.

Когда я закончила, рассольник остыл.

- Ты плакала? - спросила она.

- Нет.

- Зря. Глаза потом опухнут, но голова иногда освобождается.

- Не хотелось.

- А сейчас?

- Сейчас тоже.

Она кивнула. Не стала обнимать меня через стол и говорить, что я сильная. Именно за это я любила Серафиму больше тридцати лет.

- Где Родион?

- В служебной квартире.

- Сам уехал?

- Сам собрал вещи.

- Уже хорошо. Значит, не придется объяснять взрослому человеку устройство чемодана.

- Он никогда не был беспомощным.

- Знаю. Поэтому и подлец у тебя качественный, со всеми функциями.

Я невольно улыбнулась и сразу почувствовала вину.

Серафима заметила.

- Не смей. Если женщина смеется после измены мужа, мировой баланс не нарушается.

Она убрала тарелки в мойку и разложила коробки. На одну приклеила полосу ленты и написала толстым маркером: «АГЛАЯ». На второй: «ОБЩЕЕ».

- Что ты делаешь?

- То, ради чего их привезла.

- Я не собираюсь делить дом сегодня.

- Дом не надо. Начнем с кабинета. Твои эскизы уже гуляют по чужому парку. Нужно понять, какие бумаги лежат здесь.

- Я и без коробок понимаю.

- Тогда за десять минут наполнишь обе, и мы продолжим пить чай.

Коробки заняли у нее половину багажника, потому что были плотными, с двойным дном. Серафима использовала такие для ваз и кашпо. Спорить с человеком, который привез тару через весь город, оказалось бессмысленно.

Домашний кабинет находился на первом этаже. Комнату мы делили с Родионом: мой наклонный стол стоял у окна, его письменный у стены. Между ними располагался высокий шкаф с договорами, семейными альбомами и старыми рабочими папками.

Серафима осмотрелась.

- Здесь нужно еще две коробки.

- У тебя было только две.

- Я проявляла оптимизм.

На моем столе лежали карандаши, калька, письма клиентов и альбом с ранними монограммами. В коробку «АГЛАЯ» отправились личные блокноты, студенческие рисунки, образцы почерка и папка с незавершенными идеями.

Первый спор случился из-за каталога «Линии памяти» за девяностые годы.

- Общий, - сказала Серафима.

- Обложку и все шрифты делала я.

- Фотографировал Родион?

- Да.

- Печатал?

- Он договаривался.

- Значит, общий.

Я положила каталог между коробками.

- Нужна третья.

- Я всегда права, но редко так быстро.

Серафима принесла из кладовой пластиковый ящик для овощей и приклеила этикетку: «РАЗОБРАТЬСЯ». В него лег каталог.

Мы двигались медленно. Каждый лист требовал не юридического, а человеческого решения. Эскиз мог быть нарисован моей рукой, придуман вместе с Родионом, оплачен мастерской и посвящен чужой семье. Сделать вид, что он принадлежит только одному человеку, значило повторить поступок мужа с противоположной стороны.

- А это? - Серафима подняла лист с веткой рябины.

- Мой рисунок. Родион предложил расположить ягоды по дуге, чтобы закрыть скол.

- Общее?

- Общее.

- Не больно?

- Больно. Но от этого его вклад не исчез.

Она положила лист во вторую коробку.

- Хорошо, что я приехала с маркером, а не с топором.

На полке стояла деревянная рамка с нашей фотографией. Мне было тридцать пять, Родиону тридцать девять. Мы сидели на крыльце первого помещения мастерской, маленького гаража с протекающей крышей. На коленях у меня лежал альбом, Родион держал чашку и щурился от солнца.

Серафима взяла рамку.

- Куда?

- Это семейное.

- Такой коробки нет.

Я поставила фотографию обратно.

- Пусть стоит.

Следующий час мы разбирали нижнюю часть шкафа. Нашли гарантии на старые инструменты, планы ремонта дома, счета за окна на веранде, страховки машин. Серафима читала заголовки вслух и складывала бумаги стопками.

В папке с банковскими документами лежал конверт без подписи. Внутри была копия счета от каменного склада «Северная порода».

- Вот это мне не нравится, - сказала она.

- Почему?

- Слишком хороший конверт для обычного счета.

Бумага была плотная, с цветным логотипом. Дата: двадцать первое января. За три месяца до того дня, когда я увидела парный мемориал.

Заказчик: Р. М. Невельский.

Получатель: А. П. Невельская.