Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 88 из 92

Пятьдесят один час работы при пятидесяти шести имеющихся — это запас в пять часов. Пять часов на двадцать человек, которые уже неделю работают в две смены и из которых половина спала сегодня три часа.

Перепайка силового жгута — операция на девяносто ампер. Там каждая галтель должна быть идеальной, потому что плохая пайка на таком токе — это пожар в воздухе.

И делать её будут люди, которые к концу вторых суток будут держаться на кофе.

А предъявительские испытания — тридцать часов — будет принимать испытательная лаборатория, у которой тоже будут красные глаза.

Я посчитал вероятность того, что в этом марафоне мы допустим хотя бы одну ошибку.

И получил, что она близка к единице.

— Нет, — сказал я.

В цеху стало тихо.

— Чего нет? — не понял Михалыч.

— Мы этого делать не будем.

Я посмотрел на них.

— Мужики. Я сейчас объясню, а потом пойду объясняться наверх, так что слушайте внимательно.

Я показал на стапеля.

— Мы можем это сделать. Я посчитал, время есть — впритык, с запасом в пять часов. Если мы сейчас навалимся и двое суток не будем спать, мы двадцатого выставим десять бортов.

— Ну так и давай.

— И один из них упадёт, — сказал я.

Тишина стала другой.

— Не потому, что мы плохие, — сказал я. — А потому, что сорок силовых паек на девяносто ампер, сделанных за пятнадцать часов людьми на вторые сутки без сна, — это гарантированный брак. Не вероятный. Гарантированный. Я не знаю, в каком именно борту, но он там будет.

Я обвёл их взглядом.

— А испытания принимают генералы. И если борт упадёт при них, то это уже не «перенесли срок». Это конец темы и конец завода.

Михалыч медленно кивнул.

— Тогда чего? — спросил Степаныч.

— Я иду просить перенос, — сказал я.

К Дементьеву я поехал сам.

Полковник был в городе — он приехал накануне, готовиться к испытаниям, и остановился в гарнизонной гостинице.

Я приехал туда в восемь утра и сидел в холле сорок минут, пока он не спустился.

— Кузнецов? — он остановился. — Вы что здесь делаете?

— Товарищ полковник, у меня к вам разговор. Пятнадцать минут.

Он посмотрел на меня.

— Вы спали сегодня?

— Нет.

— Пойдёмте.

Мы сели в холле, у окна.

Я разложил на столике протоколы, микрофотографии контактов, расчёт нагрева и график по срокам.

И доложил.

Сухо, по фактам, не оправдываясь и не эмоционируя. Что нашли, как нашли, почему это критично, сколько нужно времени, почему работа в аврале недопустима.

И в конце:

— Товарищ полковник. Я прошу перенести государственные испытания на четверо суток.

Дементьев слушал не перебивая.

Потом взял микрофотографию и долго на неё смотрел.

— Кузнецов, — сказал он. — Вы понимаете, что вы просите?

— Понимаю.

— Не понимаете. — Он отложил фотографию. — Дата государственных испытаний утверждена планом-графиком министерства. Её перенос — это моя служебная записка, обоснование, согласование с двумя управлениями и доклад заместителю министра. И в этой записке я должен написать причину.

— Напишите причину.

— Причина будет звучать так: завод-изготовитель не готов, — сказал полковник. — Это ляжет в дело. И когда через месяц на коллегии будут рассматривать вопрос о площадке, эта запись будет одной из трёх.

Я молчал.

— Вы это понимаете? — спросил Дементьев.

— Понимаю. Поэтому и прошу.

— Объясните.

Я сцепил пальцы.

— Товарищ полковник, у меня два варианта. Первый: молчать и выставить десять бортов двадцатого числа. Вероятность того, что они отлетают программу, — процентов шестьдесят. Вероятность того, что один упадёт, — сорок.

— Вы это посчитали?

— Посчитал. Сорок пайковых соединений на девяносто ампер, выполненных в аврале. Это не гадание, это статистика по браку от усталости, она есть в справочниках.

Я подвинул к нему график.

— Второй вариант: четверо суток. Мы делаем всё в нормальном режиме, в одну смену, с полным контролем каждой пайки. Вероятность отказа — меньше двух процентов.

Дементьев смотрел на график.

— А почему вы вообще мне это принесли? — спросил он вдруг. — Вы сейчас могли молчать. Разъёмы в допуске по ТУ. Вы прогнали их по своей методике и получили норму. Никто на свете — ни я, ни Щукин, ни ваш директор — не узнал бы.

— Узнали бы, — сказал я. — Через полгода. В войсках.

— Через полгода вы были бы уже начальником службы, с восстановленной репутацией.

— Товарищ полковник. — Я посмотрел ему в лицо. — Я в сентябре один раз посчитал так. Чем кончилось, вы знаете.

Дементьев долго молчал.

Потом собрал бумаги в стопку и выровнял.

— Хорошо, — сказал он. — Записку я напишу.

Он встал.

— Но, Кузнецов, я вам скажу одну вещь, чтобы вы не питали иллюзий. Я эту записку пишу не потому, что вы меня убедили расчётом. Расчёт у вас неплохой, но я такие расчёты вижу каждый месяц, и половина из них — манипуляция.

Он застегнул китель.

— Я её пишу потому, что третьего ноября вы встали и сказали: причина — я. После такого человеку верят один раз.

Он пошёл к выходу.

— Один раз, Кузнецов. Не два.

Служебная записка ушла в министерство восемнадцатого ноября в четырнадцать ноль-ноль.

Решение пришло девятнадцатого в одиннадцать утра.

Государственные испытания изделия «Орлан-Т» переносились с двадцатого на двадцать четвёртое ноября.

Основание: «в связи с необходимостью завершения корректирующих мероприятий по результатам входного контроля комплектующих изделий».

Виктор Степанович читал эту бумагу в своём кабинете и был очень бледен.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он.

— Понимаю.

— Это третья запись, Алексей. Первая — упавший борт. Вторая — приостановка приёмки. Третья — перенос испытаний по неготовности.

— Виктор Степанович. Третья запись звучит не «по неготовности». Она звучит «по результатам входного контроля комплектующих». Это разные вещи.

Директор посмотрел на меня.

— Формально разные, — сказал он.

— Не формально, — сказал я. — По существу. Первые две записи — это про то, что завод пропустил брак. Третья — про то, что завод его поймал. На коллегии это придётся читать вслух, и кто-нибудь заметит разницу.

Резников, сидевший сбоку, впервые за разговор подал голос.

— Я замечу, — сказал он. — Я буду на этой коллегии.