Страница 88 из 92
Пятьдесят один час работы при пятидесяти шести имеющихся — это запас в пять часов. Пять часов на двадцать человек, которые уже неделю работают в две смены и из которых половина спала сегодня три часа.
Перепайка силового жгута — операция на девяносто ампер. Там каждая галтель должна быть идеальной, потому что плохая пайка на таком токе — это пожар в воздухе.
И делать её будут люди, которые к концу вторых суток будут держаться на кофе.
А предъявительские испытания — тридцать часов — будет принимать испытательная лаборатория, у которой тоже будут красные глаза.
Я посчитал вероятность того, что в этом марафоне мы допустим хотя бы одну ошибку.
И получил, что она близка к единице.
— Нет, — сказал я.
В цеху стало тихо.
— Чего нет? — не понял Михалыч.
— Мы этого делать не будем.
Я посмотрел на них.
— Мужики. Я сейчас объясню, а потом пойду объясняться наверх, так что слушайте внимательно.
Я показал на стапеля.
— Мы можем это сделать. Я посчитал, время есть — впритык, с запасом в пять часов. Если мы сейчас навалимся и двое суток не будем спать, мы двадцатого выставим десять бортов.
— Ну так и давай.
— И один из них упадёт, — сказал я.
Тишина стала другой.
— Не потому, что мы плохие, — сказал я. — А потому, что сорок силовых паек на девяносто ампер, сделанных за пятнадцать часов людьми на вторые сутки без сна, — это гарантированный брак. Не вероятный. Гарантированный. Я не знаю, в каком именно борту, но он там будет.
Я обвёл их взглядом.
— А испытания принимают генералы. И если борт упадёт при них, то это уже не «перенесли срок». Это конец темы и конец завода.
Михалыч медленно кивнул.
— Тогда чего? — спросил Степаныч.
— Я иду просить перенос, — сказал я.
К Дементьеву я поехал сам.
Полковник был в городе — он приехал накануне, готовиться к испытаниям, и остановился в гарнизонной гостинице.
Я приехал туда в восемь утра и сидел в холле сорок минут, пока он не спустился.
— Кузнецов? — он остановился. — Вы что здесь делаете?
— Товарищ полковник, у меня к вам разговор. Пятнадцать минут.
Он посмотрел на меня.
— Вы спали сегодня?
— Нет.
— Пойдёмте.
Мы сели в холле, у окна.
Я разложил на столике протоколы, микрофотографии контактов, расчёт нагрева и график по срокам.
И доложил.
Сухо, по фактам, не оправдываясь и не эмоционируя. Что нашли, как нашли, почему это критично, сколько нужно времени, почему работа в аврале недопустима.
И в конце:
— Товарищ полковник. Я прошу перенести государственные испытания на четверо суток.
Дементьев слушал не перебивая.
Потом взял микрофотографию и долго на неё смотрел.
— Кузнецов, — сказал он. — Вы понимаете, что вы просите?
— Понимаю.
— Не понимаете. — Он отложил фотографию. — Дата государственных испытаний утверждена планом-графиком министерства. Её перенос — это моя служебная записка, обоснование, согласование с двумя управлениями и доклад заместителю министра. И в этой записке я должен написать причину.
— Напишите причину.
— Причина будет звучать так: завод-изготовитель не готов, — сказал полковник. — Это ляжет в дело. И когда через месяц на коллегии будут рассматривать вопрос о площадке, эта запись будет одной из трёх.
Я молчал.
— Вы это понимаете? — спросил Дементьев.
— Понимаю. Поэтому и прошу.
— Объясните.
Я сцепил пальцы.
— Товарищ полковник, у меня два варианта. Первый: молчать и выставить десять бортов двадцатого числа. Вероятность того, что они отлетают программу, — процентов шестьдесят. Вероятность того, что один упадёт, — сорок.
— Вы это посчитали?
— Посчитал. Сорок пайковых соединений на девяносто ампер, выполненных в аврале. Это не гадание, это статистика по браку от усталости, она есть в справочниках.
Я подвинул к нему график.
— Второй вариант: четверо суток. Мы делаем всё в нормальном режиме, в одну смену, с полным контролем каждой пайки. Вероятность отказа — меньше двух процентов.
Дементьев смотрел на график.
— А почему вы вообще мне это принесли? — спросил он вдруг. — Вы сейчас могли молчать. Разъёмы в допуске по ТУ. Вы прогнали их по своей методике и получили норму. Никто на свете — ни я, ни Щукин, ни ваш директор — не узнал бы.
— Узнали бы, — сказал я. — Через полгода. В войсках.
— Через полгода вы были бы уже начальником службы, с восстановленной репутацией.
— Товарищ полковник. — Я посмотрел ему в лицо. — Я в сентябре один раз посчитал так. Чем кончилось, вы знаете.
Дементьев долго молчал.
Потом собрал бумаги в стопку и выровнял.
— Хорошо, — сказал он. — Записку я напишу.
Он встал.
— Но, Кузнецов, я вам скажу одну вещь, чтобы вы не питали иллюзий. Я эту записку пишу не потому, что вы меня убедили расчётом. Расчёт у вас неплохой, но я такие расчёты вижу каждый месяц, и половина из них — манипуляция.
Он застегнул китель.
— Я её пишу потому, что третьего ноября вы встали и сказали: причина — я. После такого человеку верят один раз.
Он пошёл к выходу.
— Один раз, Кузнецов. Не два.
Служебная записка ушла в министерство восемнадцатого ноября в четырнадцать ноль-ноль.
Решение пришло девятнадцатого в одиннадцать утра.
Государственные испытания изделия «Орлан-Т» переносились с двадцатого на двадцать четвёртое ноября.
Основание: «в связи с необходимостью завершения корректирующих мероприятий по результатам входного контроля комплектующих изделий».
Виктор Степанович читал эту бумагу в своём кабинете и был очень бледен.
— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил он.
— Понимаю.
— Это третья запись, Алексей. Первая — упавший борт. Вторая — приостановка приёмки. Третья — перенос испытаний по неготовности.
— Виктор Степанович. Третья запись звучит не «по неготовности». Она звучит «по результатам входного контроля комплектующих». Это разные вещи.
Директор посмотрел на меня.
— Формально разные, — сказал он.
— Не формально, — сказал я. — По существу. Первые две записи — это про то, что завод пропустил брак. Третья — про то, что завод его поймал. На коллегии это придётся читать вслух, и кто-нибудь заметит разницу.
Резников, сидевший сбоку, впервые за разговор подал голос.
— Я замечу, — сказал он. — Я буду на этой коллегии.