Страница 87 из 92
Глава 29 Минус тридцать
Женя сидела за микроомметром и не обернулась, когда я вошёл.
— Смотрите, — сказала она.
На столе перед ней лежали четыре силовых разъёма — тех, которыми регулятор хода соединяется с аккумуляторной сборкой. Ток через них идёт нешуточный: в пике до девяноста ампер на четыре канала.
— Что с ними?
— Это из третьей партии, — сказала она. — Новый поставщик. Я их прогнала по методике, они чистые. Всё в норме.
— Тогда в чём вопрос?
Она наконец повернулась.
— Вопрос в том, что я их прогнала не по той методике.
Она положила передо мной протокол.
— Моя методика написана под электронные компоненты. Под то, у чего внутри кристалл. А разъём — это железка. Контакты, пружина, покрытие. Там нет кристалла.
— И?
— И я его гоняла по электронному профилю, — сказала Женя. — Проверила сопротивление перехода, проверила при температуре, проверила под нагрузкой. Всё в норме.
Она взяла один разъём и подала мне.
— А потом мне стало неспокойно, и я сделала термоцикл. Пять раз от минус сорока до плюс восьмидесяти, как делают с металлом. И померила сопротивление перехода после цикла.
Я взял протокол.
До цикла: ноль целых три десятых миллиома.
После пяти циклов: одна целая девять десятых.
Рост в шесть раз.
— Норма? — спросил я.
— Норма по ТУ — до трёх миллиом, — сказала Женя. — Формально в допуске.
Я сел.
Взял разъём и повертел в пальцах.
Корпус пластиковый. Контакты — штыревые, пружинные, с золочением.
Я достал из ящика лупу.
— Женя. Вы говорили, что я меряю корпус, а работает кристалл.
— Говорила.
— Так вот здесь наоборот. — Я поднёс контакт к свету. — Здесь работает именно металл. И вот этот металл я умею читать.
Я разобрал корпус, вынул контактную пару и положил под микроскоп.
Смотрел минут пятнадцать.
Потом позвал Марка Борисовича.
Он пришёл в одиннадцать вечера, в пальто поверх халата, потому что уже собирался домой.
Сел к микроскопу.
— Ну-ка… — Он подкрутил винт. — Ага. Вижу.
— Что видите?
— Посадку вижу. — Метролог выпрямился. — Лёша, у них пружинящий элемент не из того материала. По чертежу должна быть бериллиевая бронза, а тут, судя по цвету под золотом и по тому, как она себя ведёт, — обычная латунь.
— Что это меняет?
— Релаксацию, — сказал Марк Борисович. — Бериллиевая бронза держит упругость. Латунь при термоциклах садится. То есть пружина постепенно теряет усилие прижима, а раз усилие падает, растёт сопротивление перехода.
Он снял очки.
— Через сколько циклов она сядет совсем — не скажу. Но тенденция у тебя в протоколе: шесть раз за пять циклов.
Я сидел и считал.
Разъём с растущим сопротивлением — это не отказ. Это хуже.
При токе девяносто ампер и сопротивлении два миллиома на контакте выделяется шестнадцать ватт тепла. При пяти миллиомах — сорок. Контакт греется, от нагрева пружина садится ещё быстрее, сопротивление растёт, нагрев увеличивается.
Лавина.
И заканчивается она обычно не отказом, а оплавлением корпуса и обрывом цепи питания регулятора хода в полёте.
— Сколько таких разъёмов в третьей партии? — спросил я.
— Три тысячи двести, — сказала Женя. — Четыре на борт.
— А в наших десяти бортах?
Она посмотрела на меня.
— В наших бортах стоят разъёмы из первой партии, — сказала она. — Сентябрьской.
Мы проверяли до четырёх утра.
Вынули из складского остатка сентябрьской партии двенадцать разъёмов — тех самых, которые я принимал одиннадцатого сентября по своей двадцатидвухлистовой методике.
Прогнали пять термоциклов.
Рост сопротивления: от четырёх до семи раз.
Те же самые.
Тот же поставщик, тот же канал, та же история: изделие в допуске, документы чистые, а внутри не тот материал.
— Значит, во всех сорока разъёмах на десяти бортах, — сказала Женя.
— Значит, во всех сорока.
Мы сидели в лаборатории.
За окном была ноябрьская ночь, часы показывали десять минут пятого, и до государственных испытаний оставалось двое суток и восемь часов.
— Сколько на замену? — спросил я.
— Разъёмы есть на складе, из третьей партии. Но они такие же.
— Значит, надо отбирать. Прогнать всю третью партию термоциклами и отобрать годные.
— Три тысячи двести штук по пять циклов, — сказала Женя. — Камера берёт восемьдесят разъёмов за раз, цикл шесть часов. Это восемь суток.
— Нам нужно сорок штук. Плюс запас — шестьдесят.
— Шестьдесят — это один заход. Шесть часов.
— Значит, шесть часов на отбор и потом замена.
— Замена — это разобрать десять бортов, вынуть четыре разъёма из каждого, перепаять силовые жгуты, собрать, проконтролировать. — Женя посчитала на полях. — Три часа на борт, если в две смены — пятнадцать часов.
Она подняла голову.
— Шесть плюс пятнадцать — двадцать один час. Плюс предъявительские заново, потому что мы лезем в силовой контур. Это ещё тридцать часов на десять бортов.
— Итого пятьдесят один час.
— А у нас пятьдесят шесть.
Мы посмотрели друг на друга.
— Успеваем, — сказала Женя.
— В теории.
— Алексей Михайлович, я посчитала правильно.
— Вы посчитали правильно, — сказал я. — Вопрос не в арифметике.
В шесть утра восемнадцатого ноября в цеху собрались все.
Я их не собирал — они пришли сами, потому что заводской телеграф работает быстрее любого селектора.
Михалыч. Саня. Степаныч. Оба сварщика. Вадик. Иван Андреевич. Сергей и Руслан из лаборатории. Мастер участка. Человек двадцать.
Михалыч сказал за всех:
— Лёх. Говори, чего делать.
И вот тут наступил момент, ради которого, если честно, я и живу вторую жизнь.
Потому что я знал, чего делать.
Я знал это до последней операции: отобрать шестьдесят разъёмов, разобрать десять бортов, перепаять сорок соединений, собрать, прогнать предъявительские. Пятьдесят один час при пятидесяти шести имеющихся.
Мы могли это сделать.
Эти двадцать человек в шесть утра стояли и ждали команды, и если бы я её дал, они бы работали двое суток без сна и сделали бы.
В июле я бы дал.
Я в июле ровно так и сделал: остался ночью в пустом цеху и собрал пять редукторов до утра, и это спасло завод.
Я открыл рот.
И закрыл.
Потому что посчитал не время, а другое.