Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 87 из 92

Глава 29 Минус тридцать

Женя сидела за микроомметром и не обернулась, когда я вошёл.

— Смотрите, — сказала она.

На столе перед ней лежали четыре силовых разъёма — тех, которыми регулятор хода соединяется с аккумуляторной сборкой. Ток через них идёт нешуточный: в пике до девяноста ампер на четыре канала.

— Что с ними?

— Это из третьей партии, — сказала она. — Новый поставщик. Я их прогнала по методике, они чистые. Всё в норме.

— Тогда в чём вопрос?

Она наконец повернулась.

— Вопрос в том, что я их прогнала не по той методике.

Она положила передо мной протокол.

— Моя методика написана под электронные компоненты. Под то, у чего внутри кристалл. А разъём — это железка. Контакты, пружина, покрытие. Там нет кристалла.

— И?

— И я его гоняла по электронному профилю, — сказала Женя. — Проверила сопротивление перехода, проверила при температуре, проверила под нагрузкой. Всё в норме.

Она взяла один разъём и подала мне.

— А потом мне стало неспокойно, и я сделала термоцикл. Пять раз от минус сорока до плюс восьмидесяти, как делают с металлом. И померила сопротивление перехода после цикла.

Я взял протокол.

До цикла: ноль целых три десятых миллиома.

После пяти циклов: одна целая девять десятых.

Рост в шесть раз.

— Норма? — спросил я.

— Норма по ТУ — до трёх миллиом, — сказала Женя. — Формально в допуске.

Я сел.

Взял разъём и повертел в пальцах.

Корпус пластиковый. Контакты — штыревые, пружинные, с золочением.

Я достал из ящика лупу.

— Женя. Вы говорили, что я меряю корпус, а работает кристалл.

— Говорила.

— Так вот здесь наоборот. — Я поднёс контакт к свету. — Здесь работает именно металл. И вот этот металл я умею читать.

Я разобрал корпус, вынул контактную пару и положил под микроскоп.

Смотрел минут пятнадцать.

Потом позвал Марка Борисовича.

Он пришёл в одиннадцать вечера, в пальто поверх халата, потому что уже собирался домой.

Сел к микроскопу.

— Ну-ка… — Он подкрутил винт. — Ага. Вижу.

— Что видите?

— Посадку вижу. — Метролог выпрямился. — Лёша, у них пружинящий элемент не из того материала. По чертежу должна быть бериллиевая бронза, а тут, судя по цвету под золотом и по тому, как она себя ведёт, — обычная латунь.

— Что это меняет?

— Релаксацию, — сказал Марк Борисович. — Бериллиевая бронза держит упругость. Латунь при термоциклах садится. То есть пружина постепенно теряет усилие прижима, а раз усилие падает, растёт сопротивление перехода.

Он снял очки.

— Через сколько циклов она сядет совсем — не скажу. Но тенденция у тебя в протоколе: шесть раз за пять циклов.

Я сидел и считал.

Разъём с растущим сопротивлением — это не отказ. Это хуже.

При токе девяносто ампер и сопротивлении два миллиома на контакте выделяется шестнадцать ватт тепла. При пяти миллиомах — сорок. Контакт греется, от нагрева пружина садится ещё быстрее, сопротивление растёт, нагрев увеличивается.

Лавина.

И заканчивается она обычно не отказом, а оплавлением корпуса и обрывом цепи питания регулятора хода в полёте.

— Сколько таких разъёмов в третьей партии? — спросил я.

— Три тысячи двести, — сказала Женя. — Четыре на борт.

— А в наших десяти бортах?

Она посмотрела на меня.

— В наших бортах стоят разъёмы из первой партии, — сказала она. — Сентябрьской.

Мы проверяли до четырёх утра.

Вынули из складского остатка сентябрьской партии двенадцать разъёмов — тех самых, которые я принимал одиннадцатого сентября по своей двадцатидвухлистовой методике.

Прогнали пять термоциклов.

Рост сопротивления: от четырёх до семи раз.

Те же самые.

Тот же поставщик, тот же канал, та же история: изделие в допуске, документы чистые, а внутри не тот материал.

— Значит, во всех сорока разъёмах на десяти бортах, — сказала Женя.

— Значит, во всех сорока.

Мы сидели в лаборатории.

За окном была ноябрьская ночь, часы показывали десять минут пятого, и до государственных испытаний оставалось двое суток и восемь часов.

— Сколько на замену? — спросил я.

— Разъёмы есть на складе, из третьей партии. Но они такие же.

— Значит, надо отбирать. Прогнать всю третью партию термоциклами и отобрать годные.

— Три тысячи двести штук по пять циклов, — сказала Женя. — Камера берёт восемьдесят разъёмов за раз, цикл шесть часов. Это восемь суток.

— Нам нужно сорок штук. Плюс запас — шестьдесят.

— Шестьдесят — это один заход. Шесть часов.

— Значит, шесть часов на отбор и потом замена.

— Замена — это разобрать десять бортов, вынуть четыре разъёма из каждого, перепаять силовые жгуты, собрать, проконтролировать. — Женя посчитала на полях. — Три часа на борт, если в две смены — пятнадцать часов.

Она подняла голову.

— Шесть плюс пятнадцать — двадцать один час. Плюс предъявительские заново, потому что мы лезем в силовой контур. Это ещё тридцать часов на десять бортов.

— Итого пятьдесят один час.

— А у нас пятьдесят шесть.

Мы посмотрели друг на друга.

— Успеваем, — сказала Женя.

— В теории.

— Алексей Михайлович, я посчитала правильно.

— Вы посчитали правильно, — сказал я. — Вопрос не в арифметике.

В шесть утра восемнадцатого ноября в цеху собрались все.

Я их не собирал — они пришли сами, потому что заводской телеграф работает быстрее любого селектора.

Михалыч. Саня. Степаныч. Оба сварщика. Вадик. Иван Андреевич. Сергей и Руслан из лаборатории. Мастер участка. Человек двадцать.

Михалыч сказал за всех:

— Лёх. Говори, чего делать.

И вот тут наступил момент, ради которого, если честно, я и живу вторую жизнь.

Потому что я знал, чего делать.

Я знал это до последней операции: отобрать шестьдесят разъёмов, разобрать десять бортов, перепаять сорок соединений, собрать, прогнать предъявительские. Пятьдесят один час при пятидесяти шести имеющихся.

Мы могли это сделать.

Эти двадцать человек в шесть утра стояли и ждали команды, и если бы я её дал, они бы работали двое суток без сна и сделали бы.

В июле я бы дал.

Я в июле ровно так и сделал: остался ночью в пустом цеху и собрал пять редукторов до утра, и это спасло завод.

Я открыл рот.

И закрыл.

Потому что посчитал не время, а другое.