Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 70 из 92

Не потому, что отец глупый. Отец был неглупый и восемнадцать лет отстоял у станка.

А потому, что у отца за восемнадцать лет никто ни разу ничего не объяснил. Ему показали четыре станка и сказали: работай. И он работал, и ему не приходило в голову, что за этим может стоять что-то ещё, кроме выработки.

Больше Тимур не пробовал.

Телефон Тимур достал в половине третьего.

Он снимал завод с августа.

Началось случайно: он снял на камеру, как в литейке заливают форму. Просто потому, что это было красиво — оранжевый поток в темноте, искры, люди в серебристых куртках.

Выложил в свой канал, где до этого было триста подписчиков и ролики с мотоциклами.

Ролик про литейку посмотрели сорок тысяч раз.

Сейчас у канала «Завод изнутри» было четыре тысячи двести подписчиков, и Тимур точно знал, почему: потому что такого никто не показывает.

Все показывают, как варят кофе, собирают мебель или чинят машины. А как на настоящем заводе делают настоящую вещь — не показывает никто.

В сентябре его вызвали в режимный отдел.

Разговор был короткий и вежливый.

Ерёмин, начальник службы безопасности, сидел за столом, жевал жвачку и говорил спокойно, по имени-отчеству, хотя Тимуру было девятнадцать.

— Тимур Ильдарович. Вы понимаете, что завод режимный?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что фотосъёмка и видеосъёмка на территории запрещены?

— Понимаю. Но я снимал только литейку, там же гражданка…

— Тимур Ильдарович, — мягко перебил Ерёмин. — На территории режимного предприятия нет «гражданки». Есть территория режимного предприятия.

Он положил перед ним распечатку — скриншоты из канала.

— Я вам сейчас объясню варианты. Первый: я пишу докладную, вас увольняют по статье и передают материалы куда положено. Второй: вы удаляете всё, пишете объяснительную и продолжаете работать.

Тимур удалил всё в тот же вечер.

Двадцать два ролика. Четыре тысячи подписчиков остались смотреть на пустой канал.

Он не удалил только одно — сами файлы. Они лежали у него на телефоне и на карте памяти дома, в коробке из-под кроссовок.

И он продолжал снимать. Просто больше не выкладывал.

Он сам не очень понимал зачем.

Наверное, потому, что если бы перестал, то осталась бы только тележка с восьмёркой на колесе и тридцать четыре тысячи.

В половине четвёртого его послали в зону сборки «Орлана».

— Тим, там тару забрать надо, — сказал мастер. — Переоденься нормально, они там без халата не пускают.

Он переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью — тяжёлый, непривычный, — и приложил палец к контрольной площадке.

Загорелся зелёный.

Он зашёл.

И остановился.

Двадцать «Орланов» стояли на стапелях в два ряда. Все — разобранные: верхние панели сняты, центральные отсеки вскрыты, лучи разведены. Из вскрытых отсеков торчали жгуты с разъёмами. Платы лежали отдельно, на столах, в антистатических пакетах с ярлыками.

Аппараты были похожи на больших мёртвых птиц, которых препарируют.

В зоне работали четверо. Михалыч, Саня, ещё двое. Тихо, без разговоров.

Тимур забрал тару и пошёл к выходу.

И не выдержал.

Он остановился у перегородки, где его не было видно от стапелей, достал телефон и снял восемь секунд.

Два ряда разобранных машин, люди в белых халатах, лампы под потолком.

Убрал телефон и вышел.

Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.

Кузнецова он встретил в четверть пятого, у выхода из тамбура.

Тот шёл ему навстречу — уже переодетый, в куртке, с сумкой.

— Здравствуйте, — сказал Тимур.

— Здравствуй.

Кузнецов прошёл мимо. Потом остановился.

— Подожди-ка.

Тимур обернулся, и у него внутри всё похолодело: он решил, что тот видел телефон.

— Ты у Михалыча в бригаде ученик?

— Нет. Я на подхвате, по цеху.

— Ясно. — Кузнецов посмотрел на его руки. — Дай сюда.

Тимур не понял, но руки протянул.

Кузнецов взял его правую ладонь и повернул к свету.

На указательном и среднем пальцах, у первой фаланги, были два тёмных пятна — не мозоль, а именно пятно, вроде синяка под кожей.

— Чем ты фаску снимаешь?

— Надфилем.

— Держишь как?

Тимур показал.

— Вот поэтому, — сказал Кузнецов. — Ты жмёшь пальцем на полотно, и у тебя через полгода будет воспаление сухожилия, а через год ты этой рукой вообще ничего точного не сделаешь. Смотри.

Он взял из кармана куртки собственный надфиль — маленький, в кожаном чехольчике, — и показал.

— Опора не на палец. Опора на основание ладони и на большой. Палец только направляет. Нажим идёт от локтя, не от кисти. Попробуй.

Тимур попробовал.

— Не так. Локоть прижми к боку. Вот. Теперь веди.

Тимур провёл.

— Чувствуешь разницу?

— Чувствую, — сказал он, и это была правда: рука пошла ровнее, и усилия потребовалось меньше.

— Вот так и делай. — Кузнецов убрал надфиль. — Через месяц привыкнешь, через полгода забудешь, что было иначе. Руки надо беречь смолоду, они у тебя одни на две жизни.

Он повернулся и пошёл.

— А вы… — начал Тимур и осёкся.

Кузнецов обернулся.

— Что?

— Ничего. Спасибо.

Тот кивнул и ушёл.

Домой Тимур приехал в шесть.

Мать грела ужин, отца не было — он до одиннадцати.

Тимур поел, ушёл в свою комнату, закрыл дверь и достал телефон.

Восемь секунд. Два ряда разобранных «Орланов».

Он смотрел их раз десять подряд.

Это был лучший кадр, который он снял за три месяца. Там всё было: масштаб, свет, люди, ощущение чего-то настоящего.

И выложить это было нельзя.

Не «не стоит», не «лучше не надо». Нельзя — так, что за это сажают. Изделие по гособоронзаказу, состояние сборки, количество, компоновка отсеков. Тимур не разбирался, но он не был дураком и понимал: если такое уйдёт в сеть, за ним приедут не с докладной.

Он сидел на кровати с телефоном в руке.

Удалить.

Палец завис над кнопкой.

И не нажал.

Вместо этого он подключил телефон к компьютеру, перекинул файл, стёр с телефона и положил карту памяти в коробку из-под кроссовок, где лежали ещё двести с лишним роликов.

Коробку задвинул под кровать, к стене.

Зачем — он и сам не знал.

Просто рука не поднялась стереть.

Отец вернулся в одиннадцать, уставший, пахнущий бензином и чужими духами из салона.

Тимур сидел на кухне.

— Не спишь?

— Не сплю.

Отец налил себе чаю и сел.