Страница 70 из 92
Не потому, что отец глупый. Отец был неглупый и восемнадцать лет отстоял у станка.
А потому, что у отца за восемнадцать лет никто ни разу ничего не объяснил. Ему показали четыре станка и сказали: работай. И он работал, и ему не приходило в голову, что за этим может стоять что-то ещё, кроме выработки.
Больше Тимур не пробовал.
Телефон Тимур достал в половине третьего.
Он снимал завод с августа.
Началось случайно: он снял на камеру, как в литейке заливают форму. Просто потому, что это было красиво — оранжевый поток в темноте, искры, люди в серебристых куртках.
Выложил в свой канал, где до этого было триста подписчиков и ролики с мотоциклами.
Ролик про литейку посмотрели сорок тысяч раз.
Сейчас у канала «Завод изнутри» было четыре тысячи двести подписчиков, и Тимур точно знал, почему: потому что такого никто не показывает.
Все показывают, как варят кофе, собирают мебель или чинят машины. А как на настоящем заводе делают настоящую вещь — не показывает никто.
В сентябре его вызвали в режимный отдел.
Разговор был короткий и вежливый.
Ерёмин, начальник службы безопасности, сидел за столом, жевал жвачку и говорил спокойно, по имени-отчеству, хотя Тимуру было девятнадцать.
— Тимур Ильдарович. Вы понимаете, что завод режимный?
— Понимаю.
— Вы понимаете, что фотосъёмка и видеосъёмка на территории запрещены?
— Понимаю. Но я снимал только литейку, там же гражданка…
— Тимур Ильдарович, — мягко перебил Ерёмин. — На территории режимного предприятия нет «гражданки». Есть территория режимного предприятия.
Он положил перед ним распечатку — скриншоты из канала.
— Я вам сейчас объясню варианты. Первый: я пишу докладную, вас увольняют по статье и передают материалы куда положено. Второй: вы удаляете всё, пишете объяснительную и продолжаете работать.
Тимур удалил всё в тот же вечер.
Двадцать два ролика. Четыре тысячи подписчиков остались смотреть на пустой канал.
Он не удалил только одно — сами файлы. Они лежали у него на телефоне и на карте памяти дома, в коробке из-под кроссовок.
И он продолжал снимать. Просто больше не выкладывал.
Он сам не очень понимал зачем.
Наверное, потому, что если бы перестал, то осталась бы только тележка с восьмёркой на колесе и тридцать четыре тысячи.
В половине четвёртого его послали в зону сборки «Орлана».
— Тим, там тару забрать надо, — сказал мастер. — Переоденься нормально, они там без халата не пускают.
Он переобулся в тамбуре, надел халат с токопроводящей нитью — тяжёлый, непривычный, — и приложил палец к контрольной площадке.
Загорелся зелёный.
Он зашёл.
И остановился.
Двадцать «Орланов» стояли на стапелях в два ряда. Все — разобранные: верхние панели сняты, центральные отсеки вскрыты, лучи разведены. Из вскрытых отсеков торчали жгуты с разъёмами. Платы лежали отдельно, на столах, в антистатических пакетах с ярлыками.
Аппараты были похожи на больших мёртвых птиц, которых препарируют.
В зоне работали четверо. Михалыч, Саня, ещё двое. Тихо, без разговоров.
Тимур забрал тару и пошёл к выходу.
И не выдержал.
Он остановился у перегородки, где его не было видно от стапелей, достал телефон и снял восемь секунд.
Два ряда разобранных машин, люди в белых халатах, лампы под потолком.
Убрал телефон и вышел.
Сердце колотилось так, что он слышал его в ушах.
Кузнецова он встретил в четверть пятого, у выхода из тамбура.
Тот шёл ему навстречу — уже переодетый, в куртке, с сумкой.
— Здравствуйте, — сказал Тимур.
— Здравствуй.
Кузнецов прошёл мимо. Потом остановился.
— Подожди-ка.
Тимур обернулся, и у него внутри всё похолодело: он решил, что тот видел телефон.
— Ты у Михалыча в бригаде ученик?
— Нет. Я на подхвате, по цеху.
— Ясно. — Кузнецов посмотрел на его руки. — Дай сюда.
Тимур не понял, но руки протянул.
Кузнецов взял его правую ладонь и повернул к свету.
На указательном и среднем пальцах, у первой фаланги, были два тёмных пятна — не мозоль, а именно пятно, вроде синяка под кожей.
— Чем ты фаску снимаешь?
— Надфилем.
— Держишь как?
Тимур показал.
— Вот поэтому, — сказал Кузнецов. — Ты жмёшь пальцем на полотно, и у тебя через полгода будет воспаление сухожилия, а через год ты этой рукой вообще ничего точного не сделаешь. Смотри.
Он взял из кармана куртки собственный надфиль — маленький, в кожаном чехольчике, — и показал.
— Опора не на палец. Опора на основание ладони и на большой. Палец только направляет. Нажим идёт от локтя, не от кисти. Попробуй.
Тимур попробовал.
— Не так. Локоть прижми к боку. Вот. Теперь веди.
Тимур провёл.
— Чувствуешь разницу?
— Чувствую, — сказал он, и это была правда: рука пошла ровнее, и усилия потребовалось меньше.
— Вот так и делай. — Кузнецов убрал надфиль. — Через месяц привыкнешь, через полгода забудешь, что было иначе. Руки надо беречь смолоду, они у тебя одни на две жизни.
Он повернулся и пошёл.
— А вы… — начал Тимур и осёкся.
Кузнецов обернулся.
— Что?
— Ничего. Спасибо.
Тот кивнул и ушёл.
Домой Тимур приехал в шесть.
Мать грела ужин, отца не было — он до одиннадцати.
Тимур поел, ушёл в свою комнату, закрыл дверь и достал телефон.
Восемь секунд. Два ряда разобранных «Орланов».
Он смотрел их раз десять подряд.
Это был лучший кадр, который он снял за три месяца. Там всё было: масштаб, свет, люди, ощущение чего-то настоящего.
И выложить это было нельзя.
Не «не стоит», не «лучше не надо». Нельзя — так, что за это сажают. Изделие по гособоронзаказу, состояние сборки, количество, компоновка отсеков. Тимур не разбирался, но он не был дураком и понимал: если такое уйдёт в сеть, за ним приедут не с докладной.
Он сидел на кровати с телефоном в руке.
Удалить.
Палец завис над кнопкой.
И не нажал.
Вместо этого он подключил телефон к компьютеру, перекинул файл, стёр с телефона и положил карту памяти в коробку из-под кроссовок, где лежали ещё двести с лишним роликов.
Коробку задвинул под кровать, к стене.
Зачем — он и сам не знал.
Просто рука не поднялась стереть.
Отец вернулся в одиннадцать, уставший, пахнущий бензином и чужими духами из салона.
Тимур сидел на кухне.
— Не спишь?
— Не сплю.
Отец налил себе чаю и сел.