Страница 69 из 92
Глава 23 Смена Тимура
Отец вставал раньше всех, потому что таксисты ловят утренний час.
Тимур слышал сквозь сон, как он гремит на кухне чайником, как хлопает дверцей холодильника, как во дворе долго и хрипло заводится «Гранта» — машине было девять лет, и зимой она заводилась с третьего раза.
В шесть двадцать Тимур встал сам.
Дом был частный, на две семьи, в старом секторе за железкой. Печное отопление, вода в колонке во дворе, туалет на улице. Мать топила с пяти, и к шести в кухне было тепло, а в комнатах ещё нет.
Он оделся, умылся ледяной водой из рукомойника и сел завтракать.
Отец как раз вернулся — забыл телефон.
— Опять на свой завод, — сказал он.
Это не был вопрос. Это была утренняя реплика, которая повторялась третий месяц с точностью до слова.
— Опять.
— Тридцать четыре тысячи.
— Тридцать четыре.
Отец налил себе чаю и сел напротив.
Ему было сорок семь. Восемнадцать лет он отработал на «Металлурге», в седьмом цехе, наладчиком. Ушёл в девятнадцатом, когда седьмой цех перевели на трёхдневку, и с тех пор таксовал.
— Тим. Я тебе последний раз предлагаю. Пойдём со мной. Я тебе машину под выкуп достану, у Серёги стоит «Солярис», он отдаёт.
— Пап.
— Ты в первый месяц тридцать сделаешь. Во второй — сорок пять. В третий, если ночами, — шестьдесят.
— Пап.
— Что «пап»? — отец поставил кружку. — Тимур. Ты у них ученик. Ученик, в девятнадцать лет. Ты знаешь, сколько ты учеником будешь ходить? Полтора года. И потом ещё третий разряд, и это будет сорок две тысячи.
Тимур молча ел.
Спорить было бесполезно, потому что отец был прав по цифрам.
А объяснить то, что было неправильно, Тимур не умел. Он пробовал один раз, в сентябре, и получилось так плохо, что больше не пробовал.
— Я подумаю, — сказал он.
— Ты третий месяц думаешь.
Автобус номер четыре шёл двадцать две минуты.
Тимур стоял у задней двери и смотрел в окно на бетонный забор.
Он знал этот забор с детства. Отец возил его мимо, когда ещё работал в седьмом, и рассказывал, что вон там литейка, а вон там механический, а вон в том корпусе с высокой крышей — испытательный, туда никого не пускают.
Турникет пикнул в шесть пятьдесят восемь.
«Нуриев Тимур Ильдарович. Ученик слесаря МСР. Цех 4. Допуск разрешён».
Ученик слесаря.
Работа ученика слесаря механосборочных работ в четвёртом цехе завода «Металлург» состояла из следующего.
Возить тару. От участка промывки к сборочным столам, от столов на участок предъявления, с предъявления на склад. Тележка была старая, одно колесо восьмёркой, и на поворотах её вело.
Мести стружку у механического пролёта, хотя формально это была не его работа, но говорили «Тим, сбегай».
Носить инструмент в заточку и из заточки.
Подавать.
Держать.
Стоять рядом и смотреть, когда показывают.
Раз в две недели ему давали что-то делать руками — и это были самые счастливые дни, хотя делать давали ерунду: снять фаску, зачистить, промыть.
В восемь утра его отправили с тарой на участок предъявления.
Он катил тележку по центральному проходу и издалека увидел ряды сборочных столов четвёртого пролёта.
За десятым столом во втором ряду сидел Кузнецов.
Тимур притормозил.
Он смотрел на это второй день и всё равно не мог уложить в голове.
Про Кузнецова на заводе рассказывали столько, что если бы половина была правдой, он должен был бы уже быть директором.
В курилке у механического версии ходили такие.
Что он летом в одиночку посадил главного технолога. Что он нашёл на заброшенном складе вагон советского металла, который искали двадцать лет. Что он на комиссии при генералах разобрал взорвавшийся редуктор и с одного взгляда сказал, почему он взорвался. Что он военпреда — того самого Щукина, которого весь завод боится, — построил так, что тот теперь с ним здоровается за руку.
Что он до июля был конченым алкашом, а потом за одну неделю бросил и стал начальником.
Вот в эту последнюю часть Тимур не верил совсем. Он таких видел: у них в посёлке половина мужиков бросала, и все бросали месяца на два.
И вот теперь этот человек сидел за десятым столом и притирал клапаны вдоха.
— Тим! — крикнул мастер. — Ты уснул?
— Иду.
На обеде в курилке обсуждали как раз это.
— Сняли, — говорил Витёк из наладчиков, затягиваясь. — С понедельника в цеху сидит.
— За что?
— А кто ж его знает. Говорят, из-за «Орлана». Который в степи навернулся.
— Так он же его не собирал.
— А он детали принимал. Значит, его вина.
— Да ладно, — сказал кто-то. — Я слышал, он сам пришёл и сказал: я виноват.
— Ну и дурак, — резюмировал Витёк.
Тимур сидел на корточках у стены и молчал.
— А чего дурак? — спросил он наконец.
Все обернулись.
Он вообще редко открывал рот в курилке, потому что был ученик и потому что знал своё место.
— А чего умный? — Витёк посмотрел на него. — Тим, ты молодой ещё. Вот запомни: на заводе главное правило какое? Никогда сам про себя плохого не говори. Про тебя и так найдут кому сказать.
Все засмеялись.
— А если правда? — сказал Тимур.
— А правда, Тим, — сказал Витёк, гася бычок, — правда на заводе ни разу никого не спасла. Ты у отца спроси, он тебе расскажет, как в девятнадцатом седьмой цех на трёхдневку переводили.
Один раз он всё-таки попробовал объяснить.
Это было в сентябре, в воскресенье, когда отец был дома и чинил во дворе крыльцо.
Тимур подавал ему гвозди и сказал:
— Пап. Я не из-за денег там.
— А из-за чего?
И Тимур начал рассказывать.
Про то, как в конце августа его послали на участок промывки и там женщина в фартуке показала ему, как загружать корзину, чтобы детали не легли внахлёст, потому что если лягут — ультразвук в закрытое место не пройдёт и там останется грязь.
Про то, что он этого никогда бы не придумал сам.
Про то, что в цеху всё устроено так, что каждая мелочь зачем-то. Что стол зелёный, потому что на зелёном лучше видно латунную стружку. Что лампа бестеневая, потому что тень на детали скрывает риску. Что халат белый, потому что на белом сразу видно, если ты испачкался в масле и можешь испачкать изделие.
Он говорил минут пять, и с каждой минутой чувствовал, как это звучит.
Отец слушал, забивая гвозди.
Потом сказал:
— Тим, это всё хорошо. А зарплата какая?
И Тимур понял, что объяснить невозможно.