Страница 67 из 92
Я в это время нарезал резьбу в капролоновых ложементах и старался не смотреть в её сторону.
— Так, — сказала она наконец.
— Слушаю.
— Пункты один, семь, двенадцать и пятнадцать я беру.
— А остальные?
— Остальные — нет.
Она положила блокнот на стол и открыла на первой странице.
— Пункт один. Контрольные площадки для браслетов в проход тамбура, три штуки вместо одной. Беру, это правильно и это дёшево. Завтра напишу Кулику.
Она перелистнула.
— Пункт семь. Доступ в зону сборки для персонала, заходящего эпизодически. Беру. Формально дыра, фактически дыра, я сама видела наладчика в ботинках. Пропишу отдельным пунктом в регламенте.
— Двенадцать?
— Закрытая тара для деталей после обезжиривания. Беру. Хотя это вообще не наша зона, это технологов, но Кусакин сделает.
Она дошла до пятнадцатого.
— Хронометраж операций контроля с учётом реального времени, а не расчётного. Беру обеими руками. Это, кстати, лучший пункт из девятнадцати.
Она закрыла блокнот.
— А остальные пятнадцать?
— А остальные пятнадцать — это хорошие правильные замечания, на которые у нас нет ни людей, ни денег, ни четырёх суток, — сказала Женя. — Если я сейчас начну делать все девятнадцать, я не сделаю ни одного и провалю прогон.
Я молчал.
— Вы сердитесь? — спросила она.
— Нет.
— Правда?
— Правда, — сказал я и вдруг понял, что это действительно так. — Вы только что сделали то, чего я не делал ни разу за три месяца.
— Что?
— Отсортировали.
Она посмотрела на меня с некоторым подозрением.
— Я в августе взял всё сразу, — сказал я. — Двадцать две методики, сорок семь позиций, лабораторию с нуля, обучение, приёмку. И честно пытался сделать всё. И сделал всё наполовину.
Я вернулся к ложементу.
— Берите четыре. Остальные пятнадцать никуда не денутся.
На четвёртый вечер у них встал первый стенд.
Сергей сидел перед ним с мультиметром и растерянным лицом. Руслан стоял рядом.
— Питание есть, — говорил Сергей. — Плата не отвечает. Уже третья подряд.
— Жгут перетыкали?
— Три раза.
Женя подошла, посмотрела на экран, потрогала разъём, пожала плечами.
— Меняем жгут.
— Мы уже меняли.
— Тогда не знаю. Разбирать надо.
Я в это время нарезал резьбу и в чужую работу не лез. Но тут поднял голову.
— Можно?
Женя отступила на шаг.
Я подошёл к камере, положил ладонь на её боковую стенку и подержал секунд десять.
Потом обошёл и потрогал заднюю, у гермоввода.
— Сколько она уже гоняет без остановки?
— Часов тридцать, — сказал Сергей.
— Дверь открывали?
— Ну, мы же платы меняем. Каждый цикл.
Я присел и посмотрел на нижний край дверцы.
Там, по всей длине уплотнителя, стоял иней. Не ровным слоем — бугром, с наплывом, как намерзает там, куда постоянно подтекает тёплый влажный воздух.
— Вот, — сказал я. — Смотрите.
Женя присела рядом.
— Дверь не садится, — сказал я. — Уплотнитель от постоянных циклов задубел, и по нижней кромке идёт подсос. В камеру тянет цеховую влагу, она намерзает на нижнюю полку, а на разморозке стекает вниз.
Я показал пальцем.
— А внизу у вас гермоввод. Вода идёт по нему внутрь и садится на контакты.
Сергей открыл дверцу.
По нижней кромке гермоввода изнутри стояла наледь.
— Твою мать, — сказал Руслан.
— Это я виноват, — сказал я. — Я этот гермоввод вваривал и поставил его снизу, потому что так было удобнее подводить жгут. А надо было сверху.
Женя молча смотрела на наледь.
— Переваривать сутки, — сказала она. — У нас их нет.
— Переваривать не надо. — Я встал. — Нужен отбойник. Козырёк над вводом изнутри, из нержавейки, миллиметр, с уклоном в сторону. Вода пойдёт по нему мимо. И уплотнитель поменять, у ремонтников есть маслобензостойкий шнур, я видел.
— Сделаете?
— За полтора часа.
Я сделал за час двадцать.
Сергей всё это время стоял рядом и смотрел, как я гну нержавейку на оправке и подгоняю по месту.
— Слушай, — сказал он под конец. — А ты как понял-то? Что дверь?
— Рукой, — сказал я. — Там, где подсос, стенка всегда холоднее. Это не электроника, это теплотехника. Я её знаю.
Женя запустила стенд в половине одиннадцатого.
Он отработал всю ночь и потом ещё шесть суток без единого сбоя.
Она мне ничего не сказала.
Но на следующий вечер, когда я пришёл, на моём месте у тисков лежала коробка с новыми надфилями. Хорошими, швейцарскими, набор из шести.
Я на них посмотрел и ничего не спросил.
Щукин пришёл в пятницу, в четыре часа дня.
Я в это время был в цеху и узнал об этом от Тимофея вечером, но он рассказал так подробно, что я почти увидел.
Военпред зашёл в лабораторию с планшетом, поздоровался и сказал:
— Красько, у меня два часа. Покажите стенд.
И она показывала два часа.
Не докладывала — показывала. Как устроена камера, откуда взялся гермоввод, как работает имитатор нагрузки, почему пульсации выставляются именно на верхнюю границу допуска и почему это законно.
Щукин сидел на табурете и записывал.
В какой-то момент он спросил:
— А почему профиль именно такой? Почему не просто минус сорок?
И она объяснила про три фактора, которые по отдельности изделие держит, а вместе — нет.
— Это у вас откуда? — спросил военпред.
— Из телеметрии девяти полётов, — сказала Женя. — Я месяц назад считала.
— Месяц назад?
— Восемнадцатого октября.
Щукин помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Красько, у меня к вам просьба. Личная.
— Слушаю.
— Когда будете гонять последнюю партию, позовите меня. Я хочу посмотреть весь цикл, от начала до конца. Не для приёмки — для себя.
Он убрал планшет.
— Я пять лет принимаю продукцию этого завода и до сентября думал, что разбираюсь в предмете. Оказалось, что в металле разбираюсь, а в этом — нет.
Руслан, когда мне это пересказывал, сказал:
— Лёх, я не понял, он что, учиться пришёл?
— Пришёл.
— К Женьке?
— К Евгении Павловне, — поправил я.
Руслан помотал головой.
— Ну дела.
В полночь субботы Женя выключила второй стенд.
Мы стояли посреди лаборатории. На столах лежали три ряда плат с жёлтыми ярлыками — «прогон пройден» — и один с красными.
— Двести двадцать четыре, — сказала она. — Прогнали все.
— Брак?