Страница 66 из 92
Глава 22 Методика Красько
К чёрному входу первого корпуса я пришёл в шестнадцать сорок.
Это была та самая дверь, через которую в июле выносили баллоны в ЦЗЛ: железная, обшарпанная, с приваренной ручкой и без замка снаружи.
Она открылась изнутри.
— Быстро, — сказала Женя.
Я зашёл.
— Вы понимаете, что это нарушение режима? — спросил я.
— Понимаю. — Она заперла за мной. — У меня двести двадцать плат и четверо суток. Приходите завтра в это же время.
Лабораторию я не узнал.
За две недели она перестала быть лабораторией и стала цехом.
Два стенда стояли вдоль стены, торцами наружу. Первый — тот, который мы собирали вместе, уродливый, с вваренным гермовводом. Второй — новый, собранный за трое суток из привезённой из Екатеринбурга камеры и тех же кустарных решений: восемь позиций, восемь жгутов, восемь имитаторов нагрузки, два генератора пульсаций.
Посреди комнаты стояли два стола, сдвинутых вместе, и на них в ложементах лежали платы в антистатических пакетах: три ряда с жёлтыми ярлыками, один — с красными.
У дальней стены, на стеллаже, стояли картонные короба с надписью маркером: «ГР. 07. ИЗОЛЯТОР БРАКА. НЕ ВСКРЫВАТЬ».
За вторым стендом сидели двое наладчиков из четвёртого цеха — Сергей и Руслан, оба лет по тридцать, оба в белых халатах, которые на них сидели как на пугалах.
— Вот, — сказала Женя. — Это Алексей Михайлович. Он будет у нас руками.
— Здрасьте, — сказал Сергей.
— Здравствуйте.
— А вы разве не… — начал Руслан и осёкся.
— Не, — сказал я. — Уже нет.
Первое, что она мне дала, была ножовка.
Не в переносном смысле — настоящая ножовка по металлу.
— Нужны ложементы, — сказала она. — Под платы, в камеру. У нас восемь позиций, а ложементов четыре, и те кривые. Плата должна лежать так, чтобы её не вело от температуры и чтобы жгут не тянул за разъём.
Она положила передо мной кусок текстолита и эскиз, нарисованный от руки.
— Сможете?
Я посмотрел на эскиз.
— Текстолит плохо, — сказал я. — Он гигроскопичный, при минус тридцати поведёт. Надо капролон.
— Капролона нет.
— Капролон есть у механиков в четвёртом, я видел обрезки. Завтра принесу.
Женя посмотрела на меня секунды две.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда сегодня делайте из текстолита временные, а завтра из капролона нормальные.
И отвернулась к стенду.
Вот так это и пошло.
Четыре вечера подряд, с пяти до полуночи, я работал у неё подсобником.
Пилил, сверлил, нарезал резьбу, гнул кронштейны, тянул проводку, паял то, что не требовало понимания схемы, — силовые соединения, земли, экраны. Носил, держал, подавал.
А она руководила.
Не грубо. Не подчёркнуто. Просто ровно так, как руководит человек, который отвечает за результат: «это сюда», «это переделайте, тут будет наводка», «нет, не так, разъём должен смотреть вниз, иначе конденсат стечёт в него».
И я делал переделки.
Первый раз, когда она сказала «переделайте», я на секунду внутренне дёрнулся.
Сорок лет я говорил это другим. Сорок лет я был тем, кто стоит над работой и говорит «нет».
А теперь стоял с надфилем и переделывал.
И вот что я обнаружил: это оказалось не унизительно.
Унизительно было бы, если бы она была неправа. Но она была права каждый раз — все шесть или семь раз за четыре вечера. Разъём действительно надо было развернуть вниз. Кронштейн действительно резонировал. Ложемент действительно надо было сделать с зазором под температурное расширение.
Оказалось, что подчиняться человеку, который прав, — это вообще ничего. Это просто работа.
Неприятно подчиняться тому, кто не прав. А я всю жизнь путал одно с другим.
Методику я прочитал на второй вечер.
Тридцать четыре листа. «Методика входного контроля электронных компонентов критического применения. Разработал: инженер 1 кат. Красько Е. П.»
Я читал её сорок минут, стоя у стола, не присаживаясь.
Она была лучше моей на порядок.
Не потому, что толще. Моя была на двадцать два листа и тоже выглядела солидно.
Она была лучше, потому что была построена по другому принципу.
Моя методика шла от объекта: вот изделие, проверим у него документы, потом упаковку, потом геометрию, потом материал, потом функцию. Перечень того, что можно померить.
Её методика шла от отказа.
Первым разделом стояло: «Перечень возможных механизмов отказа изделия данного класса и условия их проявления». Восемь механизмов, каждый с описанием: что именно портится, отчего, при каких условиях проявляется, при каких — нет.
И только потом, вторым разделом, шло: «Методы контроля, обеспечивающие выявление каждого из перечисленных механизмов».
То есть она сначала написала, чего мы боимся, и только потом — как это ловить.
А я сначала написал, что умею мерить, и потом решил, что этого достаточно.
Я дочитал до конца и положил на стол.
— Ну? — спросила Женя, не оборачиваясь.
— Это правильная методика.
— Я знаю.
— Я не про это. — Я подошёл. — Женя, она правильная не по содержанию. Она правильная по структуре. Вы начали с механизмов отказа. Я начал с перечня средств измерений.
Она наконец повернулась.
— А как ещё можно начать?
— Вот именно, — сказал я. — Для вас это очевидно. Вы четыре года в отделе надёжности просидели, у вас это в голове зашито. А для меня — нет.
Я взял методику и пролистнул к первому разделу.
— Я сорок лет работал с металлом. В металле механизм отказа один: он либо треснул, либо потёк, либо стёрся. Всё видно глазом или микроскопом, всё потрогать можно. Мне не надо было писать перечень механизмов, я их знал руками.
Я положил листы.
— А тут я их не знаю. И вместо того, чтобы это признать и сесть их изучать, я построил контроль из того, что умею.
Женя смотрела на меня.
— Алексей Михайлович.
— М?
— Вы это сейчас сказали вслух в лаборатории, где кроме меня двое наладчиков, — сказала она. — Вы понимаете, что через два дня это будет знать весь цех?
— Понимаю.
— И вам всё равно?
Я подумал.
— Нет, — сказал я честно. — Мне не всё равно. Но это менее важно, чем то, что они должны понимать, почему методика поменялась.
На третий вечер я отдал ей блокнот.
— Что это?
— Девятнадцать пунктов, — сказал я. — Замечания к системе. Из цеха.
Женя взяла блокнот и села.
Читала она долго. Минут двадцать, с карандашом, иногда возвращаясь назад.