Страница 43 из 92
— На основании обратимости.
— На основании измерений, выполненных инженером первой категории, не входившим в состав комиссии, по данным, скопированным на полигоне на личную флешку, без протокола, без метрологического обеспечения и без аттестованной методики.
Я сказал это и сам услышал, как это прозвучало.
Женя смотрела на меня.
— Ясно, — сказала она.
— Не «ясно». Я объясняю, как это работает.
— Я поняла, как это работает.
— Женя. — Я потёр лицо ладонями. — Послушайте меня. Я не говорю, что вы неправы. Я говорю, что у вас нет оснований, оформленных так, чтобы их можно было положить на стол. Дайте мне основания — я пойду с ними хоть к Дементьеву.
— Какие основания вам нужны?
— Аттестованная методика. Выборка не девять штук, а по плану контроля. Метрологическое обеспечение. Протокол, подписанный тремя лицами.
— На это нужен стенд, — сказала она. — Камера, полная нагрузка, генератор пульсаций. Я его уже три раза предлагала собрать.
— И я три раза объяснил, что мы не можем работать на неаттестованном самодельном оборудовании.
— То есть замкнутый круг, — сказала Женя. — Чтобы получить основания, нужен стенд. Чтобы получить стенд, нужны основания.
Я молчал.
Потому что она была абсолютно права, и потому что у меня был выход из этого круга, и я его видел.
Выход был простой: пойти к Щукину. Взять эту тетрадь, положить ему на стол и сказать: товарищ старший лейтенант, у моего инженера есть наблюдение, которое ставит под сомнение выводы комиссии. Мне нужно разрешение на постановку эксперимента.
Щукин бы дал.
Я в этом уверен и сейчас. Он был въедливый человек, но он был профессионал, и он сам в октябре задал вопрос «почему упал именно десятый», на который я тогда ответил про вероятностный процесс.
Он бы дал разрешение.
Я к нему не пошёл.
И вот почему.
Потому что для этого я должен был бы прийти и сказать: акт, который я подписал третьим, возможно, неверен. Я, начальник службы входного контроля, принял партию, и в ней, возможно, две трети нормальных изделий и треть непонятно каких, и мой план контроля этого не увидел.
А версия со статикой снимала с меня всё.
Вот и вся арифметика. Никакой другой у меня там не было.
— Ладно, — сказал я вслух. — Давайте так. Вторая партия уже в сборке, это двенадцать бортов. Третья придёт в начале ноября. К третьей партии мы подготовим нормальную методику с температурным коридором, аттестуем её, включим в план контроля официально, и я сам пробью камеру через Резникова.
— К третьей партии, — повторила Женя.
— Да.
— А эти двенадцать бортов?
— Эти двенадцать бортов прошли предъявительские испытания.
— При плюс двадцати двух.
— Женя.
— Алексей Михайлович. — Она встала. — Я вам задам один вопрос, и вы на него ответьте себе, а не мне.
— Задавайте.
— Если бы акт комиссии обвинял вас, — сказала она, — вы бы сейчас так же спокойно ссылались на то, что он подписан шестью подписями?
Я не ответил.
Она стояла и ждала секунд пять.
Потом взяла тетрадь, подошла к столу и положила передо мной сложенный вдвое лист.
— Что это?
— Заявление.
Я развернул.
«Прошу уволить меня по собственному желанию».
Дата. Подпись. Больше ничего.
— Женя.
— Я предупреждала, — сказала она. — В первый же день, в гараже. Условие было одно: если я говорю, что изделие плохое, вы его не пропускаете. Даже если горит план.
— Вы не говорите, что изделие плохое. Вы говорите, что партия неоднородна.
— Я говорю, что в партии, которую вы приняли, лежат две разные вещи, и одна из них уже уронила аппарат, — сказала она. — Это одно и то же, и вы это понимаете.
Она надела бушлат.
— Я две недели считала, чтобы прийти к вам с цифрами, а не с ощущением. Я сделала всё, что могла сделать без стенда. Больше мне вам предъявить нечего.
Она застегнулась.
— Вы знаете, что самое обидное, Алексей Михайлович? Вы меня даже не переспорили. Вы мне объяснили, почему нельзя оформить.
Она пошла к двери.
— Женя, — сказал я. — Стойте.
Она остановилась.
— Я не подпишу заявление.
— Это ваше право. Через две недели я уйду по закону.
— Сядьте, — сказал я. — Пожалуйста.
Она не села.
— Алексей Михайлович, — сказала она от двери. — Вы не хотите быть неправым. Это не то же самое, что быть правым.
Дверь закрылась.
Я сидел за столом и смотрел на её заявление.
Потом достал из ящика чистый лист и написал служебную записку в отдел кадров: «Прошу внести инженера Красько Е. П. в список на премирование по итогам октября».
Это было мелко, стыдно и совершенно бессмысленно, и я это сознавал, пока писал.
Так делают, когда не могут сделать правильное и делают хоть что-нибудь, чтобы стало легче.
Тетрадь она забрала с собой.
Я потом много раз об этом думал: если бы она её оставила, я бы, может, вернулся к ней ночью, ещё раз посмотрел на график с двумя облаками точек и всё-таки пошёл бы к Щукину.
Не оставила.
И я, между прочим, не попросил.
Марк Борисович зашёл через полчаса.
Он пришёл не по делу — у него в руках не было ни папки, ни журнала, ни очередной ленты со спектрограммой. Он просто открыл дверь, постоял на пороге и сел на тот же стул, где до этого сидела Женя.
— Поругались, — сказал он. Не спросил — сказал.
— Поговорили.
— Лёша, у меня кабинет через стенку, — вздохнул старик. — Я слышал не слова, я слышал интонации. Мне хватило.
Он снял очки и начал их протирать краем халата.
— Она права?
— Формально нет.
— Я не про формально спрашиваю.
Я молчал.
Марк Борисович водрузил очки на нос и посмотрел на меня поверх них.
— Знаешь, что я больше всего не люблю в нашей профессии? — сказал он. — Слово «формально». Оно всегда появляется в одном и том же месте: когда человек уже понял, что неправ, но ещё не готов это произнести.
— Марк Борисович.
— Дослушай старого еврея, потом будешь возражать. — Он поднял ладонь. — В восемьдесят третьем году, когда я был молодой и глупый, я аттестовал партию манометров. Двести штук. По методике всё сходилось, я их принял и клеймо поставил. А у меня лаборантка была, девочка после техникума, Танечка. И она мне говорит: Марк Борисыч, у них стрелка после удара не туда возвращается.
Он сцепил пальцы.