Страница 37 из 92
«Он после разряда работает, — говорил Кузнецов. — Вот в чём вся подлость. Работает неделю, месяц, два. А потом от вибрации дырка растёт, и он отказывает. В воздухе».
Константин Борисович тогда прошёл мимо, кивнув обоим.
И запомнил.
Он всегда всё запоминал. Это была его профессия.
В ночь со второго на третье октября Константин Борисович Ерёмин зашёл в четвёртый цех в двадцать три сорок.
Это не потребовало ни взлома, ни ухищрений. Начальник службы безопасности имеет право доступа в любое помещение предприятия в любое время суток. Он расписался в журнале у вахтёра — «проверка режима», как расписывался раз пятнадцать за год, — и прошёл в цех.
Ночной смены на участке сборки не было. «Орлан» собирали в одну смену, сборщики ушли в половине восьмого.
Он включил только дежурное освещение.
Работал сорок минут.
Сначала аккуратно, строительным феном на минимальной температуре, отогрел клеевой шов линолеума в углу у четвёртого стола — там, где покрытие подходило к плинтусу. Отогнул уголок.
Медная сетка лежала под покрытием ровно так, как он и предполагал, и уходила к шине заземления коротким выводом с обжатым наконечником.
Он взял бокорезы и перекусил её в двух сантиметрах от наконечника.
Развёл концы пальцами.
Потом нанёс из тюбика тот же клей — банку он взял в кладовой у ремонтников, там стояла та же марка, — прижал линолеум, накрыл куском фанеры и придавил двумя ящиками с крепежом, которые стояли рядом.
В два часа ночи он вернулся, снял груз, убрал фанеру, протёр пол и вынес ящики на место.
Шов был идеальный.
Уходя, он погасил дежурное освещение и расписался у вахтёра на выход. Общее время нахождения в цеху — три часа двадцать минут, «проверка режима, замечаний нет».
Он был доволен.
Не потому, что сделал подлость, — эту категорию, как уже сказано, Константин Борисович не использовал. А потому, что решение было изящным.
Он никого не подставил. Он никому не навредил физически. Он не подбросил улику, которая указывала бы на конкретного человека, — наоборот, он сделал ровно то, что оставляло вопрос «кто?» без ответа.
Он просто дал технической комиссии дверь, в которую ей хотелось войти.
Дальше оставалось подождать, пока они её найдут.
И вот тут Константин Борисович допустил единственную мелкую неточность, которую впоследствии сам считал досадной: он подождал четыре дня и начал нервничать.
Комиссия шла по версиям в том порядке, в котором их записал Кузнецов: софт, сборка, инерциальный блок, элементная база. Про контур заземления там не было вообще ничего — в первом протоколе про антистатику не сказали ни слова.
Шестого октября Константин Борисович, пользуясь служебным положением, снял копию с рабочих материалов комиссии. Он имел на это право: режимная тема, служба безопасности обязана контролировать обращение документов.
И нашёл там список.
Двадцать девять пунктов, составленный лично Кузнецовым. Порядок проверки при разборе отказа электронного изделия.
Двадцать девятым пунктом, последним в списке, стояло: «Система защиты от электростатического разряда на участке сборки».
Константин Борисович хмыкнул.
Двадцать девятый из двадцати девяти. То есть он бы дошёл. Просто дошёл бы восьмого-девятого октября, впритык к сроку.
Человек, который составляет такой список и идёт по нему до конца, не пропуская ничего, вызывал у Ерёмина то сложное чувство, которое он не позволял себе называть уважением.
Восьмого октября в восемнадцать сорок ему позвонил главный инженер и коротко сообщил, что на участке сборки обнаружено умышленное повреждение контура заземления и что материалы передаются в службу безопасности.
— Понял, — сказал Константин Борисович. — Выезжаю.
Он положил трубку, посидел секунду и удовлетворённо кивнул.
Дальше было даже смешно.
Он лично возглавил внутреннюю проверку по факту повреждения контура. Опросил сборщиков. Изъял журналы доступа за август и сентябрь — все, включая собственный, где чёрным по белому стояла его же подпись за ночь со второго на третье октября, «проверка режима».
Никому не пришло в голову посмотреть журнал службы безопасности. Журнал службы безопасности проверяет служба безопасности.
Он составил справку на четырёх листах, в которой добросовестно перечислил всех, кто имел доступ на участок, и честно констатировал, что установить виновное лицо по имеющимся данным не представляется возможным, в связи с чем рекомендуется усилить пропускной режим и установить дополнительные средства видеофиксации.
Справку подписали без вопросов.
Вечером девятого октября, дома, Константин Борисович достал из сейфа вторую папку.
Эту папку он вёл для себя.
Она была тонкая — гораздо тоньше, чем ему бы хотелось, — и лежала в ней подборка, которую он собирал с августа.
Первым листом — копия личного дела 4815. Кузнецов Алексей Михайлович, 1996 года рождения. ПТУ 12, слесарь механосборочных работ, четвёртый разряд.
Вторым — выписка из медицинской карты заводского здравпункта. Диагноз: хронический алкоголизм первой стадии. Три обращения в состоянии абстиненции. Запись врача Николая Сергеевича от июля: «Тяжёлый абстинентный синдром. Назначен курс».
Третьим — характеристики и взыскания. Выговор за появление на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения. Лишение премии за систематические опоздания. Предупреждение о неполном служебном соответствии.
Четвёртым — служебная записка мастера участка Андрея от апреля: «Кузнецов А. М. профессионально непригоден, не способен выполнять операции, требующие точности».
Пятым — распечатка стенограммы технического совещания от сентября, где слесарь-сборщик четвёртого разряда употреблял термины «частота дискретизации», «полоса пропускания», «компланарность выводов» и «металлография подслоя».
Шестым — копия техпроцесса на изделие пятисотой серии, разработанного в марте тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. В графе «Разработал» стояло: «А. Кузнецов».
Седьмым — объяснительная технолога Кусакина В. И. от июля, где тот описывал разговор с Кузнецовым и почему-то счёл нужным упомянуть, что «Алексей Михайлович постукивал штангенциркулем по столу и сказал фразу про материал, который не прощает трусости».
Константин Борисович разложил листы на столе и долго смотрел.
Он не верил в мистику.