Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 36 из 92

Глава 12 Чистые руки

Константин Борисович Ерёмин не считал себя предателем.

Он вообще не пользовался такими словами. Слова «предательство», «подлость», «совесть» принадлежали к разряду понятий, которыми удобно пользоваться в разговоре с подчинёнными и бессмысленно — наедине с собой. Наедине с собой Константин Борисович пользовался другими: риск, ресурс, позиция, горизонт планирования.

Он управлял рисками. Двадцать два года.

Из них пятнадцать — на этом заводе.

Он пришёл в службу безопасности «Металлурга» в две тысячи одиннадцатом, младшим оперуполномоченным режимного отдела, и за три года научился главному: на большом предприятии реальная власть лежит не там, где таблички. Реальная власть у того, кто знает.

Кто с кем спит. Кто берёт. У кого сын в институте на платном, а зарплата шестьдесят. Кто в прошлом месяце ездил в область не в командировку. Какой цех гонит налево, сколько и через какие ворота.

Он знал всё это не для того, чтобы шантажировать. Шантаж — грубый инструмент с коротким горизонтом. Он знал это для того, чтобы быть нужным.

И он был нужен.

Аркадий Ильич Резников заметил его в две тысячи тринадцатом. Не приблизил — Резников никого не приближал, — а просто начал иногда спрашивать. Сначала мелочи: что за человек, надёжен ли, не болтлив ли. Потом больше.

Потом — конверты.

Константин Борисович помнил первый. Тонкий, белый, без надписи, положенный на край стола в кабинете на четвёртом этаже с таким видом, будто это была служебная записка. Внутри — сорок тысяч рублей, две его тогдашних зарплаты.

Он взял. Не потому, что хотел денег, — хотя хотел, конечно. А потому, что понял: это не плата. Это приглашение.

Пятнадцать лет он прожил с ощущением, что находится внутри. Что он — часть конструкции, а не деталь. Что, когда наверху решают вопросы, его голос имеет вес. Он ходил по этому заводу и знал про каждого человека больше, чем тот знал про себя, и это чувство было слаще денег.

А потом Аркадия Ильича увели в наручниках через его, Ерёмина, проходную.

И Константин Борисович обнаружил простую вещь.

За четыре месяца, пока Резников сидел, ему не позвонил никто.

Ни адвокат, ни помощник, ни кто-либо из тех людей, с которыми он, Ерёмин, пятнадцать лет решал вопросы. Никому не понадобилось ни его знание, ни его лояльность, ни он сам.

Он был не частью конструкции. Он был расходником. Вроде шлифовального круга: пока крутится — нужен, сточился — купят новый.

А когда Резников вышел — он тоже не позвонил. Он просто вернулся в кабинет, ещё больший, чем прежде, и продолжил работать, и Константин Борисович узнал об этом из приказа по заводу.

Именно тогда Ерёмин впервые за пятнадцать лет пересмотрел свой горизонт планирования.

Человек из Екатеринбурга не представился при первой встрече и не представлялся при последующих.

Встречались они вне города, в придорожном кафе на трассе, и всегда днём, и всегда недолго. Человек был лет сорока, в хорошей куртке, с лицом, которое невозможно запомнить. Он не угрожал, не льстил и не намекал.

Он предлагал.

Предложение было простым и от этого убедительным: холдинг рассматривает возможность консолидации производственных площадок в отрасли. «Металлург» — одна из рассматриваемых. Решение будет приниматься не раньше чем через год, на основании объективных показателей. Холдингу нужен на площадке человек, который понимает внутреннюю кухню.

— Информация? — спросил тогда Ерёмин.

— Информация в том числе.

— А если не только информация?

Человек посмотрел на него без всякого выражения.

— Константин Борисович, — сказал он. — Мы не занимаемся диверсиями. Это уголовное дело и это неэффективно. Мы занимаемся тем, чтобы объективная реальность была корректно зафиксирована.

И вот эта формулировка Ерёмину понравилась.

Потому что она была правдой. Завод действительно был слабым. Завод действительно ронял изделия. Завод действительно возглавляли люди, двое из которых уже побывали в СИЗО.

Он, Ерёмин, ничего не разрушал. Он всего лишь способствовал тому, чтобы реальность была зафиксирована корректно.

Не доля, кстати, а процент от сделки. Это он тоже отметил: ему предложили не конверт, а процент. Впервые за двадцать два года ему предложили быть стороной, а не инструментом.

Звонок пришёл первого октября, в семь утра, на второй телефон.

— Константин Борисович, доброе утро. У вас вчера произошло событие.

— Произошло.

— Нас интересует не само событие, а то, как будет установлена его причина. — Голос в трубке был ровный. — У вас создана комиссия. Десять суток. Верно?

— Верно.

— Есть вероятность, что комиссия выйдет на элементную базу. Это нежелательно.

Ерёмин молчал, держа трубку у уха и глядя в окно кабинета.

— Почему нежелательно? — спросил он наконец.

Пауза.

— Константин Борисович, — сказал голос, — вы задали вопрос, который не входит в предмет нашего сотрудничества.

— Он входит в предмет моих рисков.

Ещё пауза.

— Хорошо, — сказал голос. — Коротко. Если комиссия остановится на комплектующих, завод отбракует партию, закажет новую и через полтора месяца соберёт изделия из нормальной элементной базы. Это отодвинет сроки, но не изменит ничего.

— А если не остановится?

— Если не остановится, завод продолжит сборку из того, что уже лежит у него на складе. И к государственным испытаниям выйдет с серией.

Ерёмин смотрел в окно и медленно понимал.

Одно упавшее изделие в сентябре — это неприятность. Инцидент. Комиссия, акт, оргвыводы.

А десять изделий, отказывающих на государственных испытаниях, перед представителями заказчика, — это не инцидент. Это приговор площадке. Это протокол, который зачитают на коллегии, и после которого никакие связи и никакие директора уже не помогут.

— Понял, — сказал он.

— Нам нужна версия, — продолжил голос. — Достоверная, технически непротиворечивая, закрывающая вопрос. Желательно такая, которая позволяет заводу не пересматривать входной контроль.

— Есть такая.

— Слушаю.

— Электростатика, — сказал Ерёмин.

Он узнал об этом две недели назад, совершенно случайно, и запомнил именно потому, что у него была привычка запоминать всё.

В конце сентября он подписывал справку по допускам на участок сборки и между делом послушал, как начальник службы входного контроля объясняет сборщику Степанычу, зачем нужен браслет заземления.