Страница 75 из 117
Еще издали, прежде чем можешь рассмотреть черты, приятно поражает особенность походки; большею частью высокого роста, стройные и грациозные по природе, они переступают тихо, плавно, безо всякой суетливости, точно скользят по мраморным плитам мостовой; черное платье, с открытым лифом и короткими рукавами, дает возможность вполне любоваться шеей, плечами и руками; ручки и ножки составляют здесь особенный предмет щегольства; только кисть руки до половины закрыта черными вязаными митенками; все это, осязательно просвечивая сквозь глазки кружевной мантильи, которая ниспадает с затылка и обхватывает стан, получает еще лишний процент соблазна и прелести.
Сколько я заметил, у всех почти маленькая головка с необыкновенно чистым овалом лица; тонкая шея гнется от тяжести пышных черных волос, по которым переливается синяя глянцевитая волна; женщины Кадикса вообще белее остальных южных испанок; редко, впрочем, гуляя по улицам, удастся вам уловить разом черты лица; тонкий нос с горбочком посредине, рот и подбородок большею частью заслоняются распущенным веером, который непременно в руках каждой женщины; над веером показывается только маленький лоб, полузаслоненный краем кружевной мантильи, красиво изогнутые брови и пара огненных сверкающих глаз, когда они случайно на вас взглядывают; черные ресницы, плотно окружающие веки, придают зрачкам еще больше черноты и глубины. Живость, быстрота, блеск этих глаз невообразимы; от взгляда их с непривычки вздрагивает сердце; вместе со взглядом в глаза как будто мгновенно переносится весь пылкий дух страстной, смелой природы, которая не привыкла к долгой борьбе со страстями. С непривычки такой взгляд может даже показаться дерзким, заманивающим; нет, однако ж, ничего простодушнее, безыскусственнее этих женщин; так смотрит на вас самая наивная, невинная девушка; увлекательная нега движений, сладострастная походка здесь точно так же в самой природе; если таким взглядом встречает вас равнодушная женщина, движимая любопытством или кокетством, можете судить, каким огнем должны гореть эти глаза, когда их оживляет страсть.
Вам уже известно, что ручки и ножки составляют у андалузянок главный предмет щегольства; здесь первые деньги идут на обувь; башмачное дело едва ли не единственное ремесло, которое с успехом процветает в Южной Испании; в Кадиксе носят ботинки, но преимущественно башмачки, едва обхватывающие кончики пальцев; к сожалению, приходится любоваться этим в окнах магазинов; коротенькая национальная баскина, открывающая ножку и икру, обтянутую чулком a jour, исчезла: ее заменило длинное платье; ножку можно видеть только случайно, украдкой, когда женщина усаживается на мраморную скамью plaza S.Antonio.
Я говорил вам об общем впечатлении, которое производят кадиктанки; в общем этом впечатлении поражает значительное преобладание хорошеньких лиц перед дурными и посредственными; это решительно город красавиц! Проживши два-три дня, когда глаз понемногу привыкнет, начинаешь мало-помалу отличать в красоте разные оттенки. Так, например, здесь часто встречается тип смуглых женщин — morenas, как называют их в Испании. В жилах morenas, очевидно, течет еще арабская кровь — та самая кровь, примесь которой считается каждым испанцем унижением и позором; но природа морены носит в себе положительно такую прелесть соблазна, что испанец, чувствительный к женской красоте, делает для нее исключение; морена составляет здесь даже как бы аристократию красоты. В романах и народных песнях, когда дело идет о хорошенькой женщине, всегда воспевается La morenas. Они по большей части высоки ростом, тонки и стройны, как молодая пальма; изящная порода выказывается во всей чистоте своей; у кисти руки кость тонкая, как у ребенка, между тем самая рука круглится, как у античной статуи; они кажутся худощавыми и, вместе с тем, останавливают внимание дивным очертанием своих форм; нежные черты андалузского лица, при темном бронзовом цвете кожи, приобретают еще больше нежности; под матовой, смуглой кожей, тонкой, как китайская бумага, полированной, как мрамор, и совершенно лишенной румянца, — словно просвечивает червонное золото; ноздри нервически движутся и пурпуром сквозят на солнце; темные зрачки сверкают в длинных глазах, рассеченных в виде миндалины и оттененных густою бахромою черных как смоль ресниц. В этих зрачках есть что-то дикое, хищное, они должны сверкать посреди мрака, как зрачки тигра; при встрече с мореной, когда неожиданно бросит она взгляд из-за веера, невольно овладевает чувство смущения; тут только приходит на мысль возможность значения
глаза,
над действием которого так смеешься обыкновенно, живя на Севере. Иногда сверкание зрачка смягчено задумчивою грустью; он смотрит как будто не на ближние предметы, но устремляется куда-то вдаль... Глаза от этого делаются еще прелестнее, приобретают новую невыразимо-поэтическую красоту выражения.
Вообще нет ничего нелепее того условного понятия, которое составилось у нас о типе испанских женщин: оно основано на рутине и доказывает, какими бедными красками располагает северное воображение. Трудно представить что-нибудь разнообразнее испанского типа, хотя общие черты резко его отличают от других народов: так, например, белокурые и даже рыжие женщины вовсе не диковинка в Кадиксе. Каждый день по нескольку раз, — и всякий раз недалеко от Vista Allegri, — попадалась нам блондинка с голубыми глазами, представлявшая такое разительное сходство с императрицей Евгенией, что можно было думать, она жила здесь инкогнито, скрываясь под именем донны Incarnacion, Dolores, Angeles т.д.
В заключение о женщинах Кадикса могу утвердительно сказать, что случай доставил мне возможность видеть их всех почти без исключения. Вот как это было: в бытность мою здесь происходил какой-то праздник; не помню, как он называется; в этот день все жители города отправляются на кладбище поминать усопших родителей. Кладбище расположено на перешейке, соединяющем город с материком, почти на том самом месте, где океанские волны смыли во время землетрясения спасающихся жителей.