Страница 74 из 117
Время от времени Кадикс был жертвою ураганов, которые в несколько часов делали то, чего в год не могли сделать враги и эпидемические болезни; таким образом ураган и землетрясение, действовавшие в одно и то же время, в 1755 году, чуть не погубили Кадикс окончательно. И то, и другое продолжалось всего десять минут; первые удары разрушили только несколько старых домов; жители успокоились, думая, что этим все и кончится; даже небо прояснилось, и ветер упал совершенно. В это самое время океан неожиданно заволновался и побежал назад, потом, словно собравшись с силою, он вдруг ударил на Кадикс, прорвал гранитные стены и покатил разъяренные волны по городу, смывая все, что ни попадалось на пути, — и людей, и здания; спаслись те только, которые успели подняться в верхние этажи уцелевших домов; толпы народа, искавшие спасения вне города и бежавшие к материку по перешейку, унесены были морем, — живого человека не осталось.
Теперь в Кадиксе не найдешь даже признака минувшего. Гуляешь по городу, словно вчера только отпустившему последних своих маляров и штукатуров. Вид белых как сахар стен, покрытых рядами зеленых балконов, пестрые маркизы окон, террасы, наполненные цветами и зеленью, прямые улицы с ярко-голубою полосою неба между крышами — все дышит свежестью и располагает к веселости. Надо видеть Кадикс, особенно вечером, когда кончается siesta и весь люд высыпает на улицы. Прислушиваясь к хохоту и говору толпы, которым вторит шелест вееров и бряцанье гитар из окон и patio, освещенных цветными и бумажными фонарями; глядя на majos в щегольском национальном костюме, на женщин со страстными или задумчивыми глазами; встречая всюду воодушевленные лица, взгляды, движения, невольно увлекаешься мыслью, что здесь исключительно все создано для одного только веселья, для любви и наслаждений; несчастия как будто никогда даже не заглядывали в эти стены, под это голубое, лучезарное небо!
Я забыл сказать, что на всей Аламеде не встретили мы живой души. Мы объяснили это тем, что в эти часы слишком жарко и жители делают сиесту; сами мы начинали чувствовать потребность укрыться от зноя; одна только ненасытная жадность осмотреть скорее Кадикс, жадность, которая, надо признаться, возбуждалась надеждой увидеть наконец столь прославленных кадиктанок, могла заставить нас переносить палящие лучи солнца; но каково было наше удивление, когда узнали мы, что скоро уже три недели как на Аламеде никто не бывает, потому что она открыта со стороны моря и на ней слишком холодно! С конца сентября гуляют почти исключительно на площади Св. Антонио; она находится в средине города; дома обступают ее со всех сторон: здесь помещаются главные магазины и кофейни. Площадь вымощена наравне с улицей каменными плитами; отделяется она от последней мраморными скамьями и тесным рядом апельсинных и лимонных деревьев. Недостает только мраморного фонтана посредине.
Недостаток пресной воды составляет чуть ли не главную неудобную сторону Кадикса; большая часть террас устроены с наклоном нарочно, с тою целью, чтобы собирать дождевую воду; ее сливают в большие глиняные кувшины и берегут в подвальном этаже. Понятно, почему в кофейнях и даже на вечерах стакан свежей чистой воды считается роскошным угощением. С водою подают обыкновенно zucarillos — куски очищенной, отверделой сахарной пены, весьма похожие на наши кондитерские безе; их распускают в воде, которая получает вкус нежного лимонада.
В Кадиксе существует еще другая прогулка; по-моему, она несравненно приятнее plasa S.Antonio, — это обширный двор старого монастыря, превращенного, после уничтожения монахов, в дом умалишенных. Здесь Мурильо упал с подмостков и чуть не убился; по заказу монахов он писал тогда мистическое обручение св. Екатерины; труд его так и остался неоконченным, но взамен этого природа совершила другое чудо: двор превратился в густую пальмовую рощу. Сюда никто, однако ж, не ходит; близость умалишенных не может быть тому причиной; они помещены в отдаленной части здания и имеют совершенно особенное место для прогулки.
Переходя из улицы в улицу, мы не замечали времени, несмотря на то даже, что город был почти пуст; часам к шести возвратились мы к фонде Аллегри, отобедали и в семь снова были на ногах.
В эту пору дня, особенно ночью, когда солнце начинает уже приближаться к горизонту, Кадикс является во всей поэтической красоте своей. Ослепительная для глаз белизна домов сменяется мягким розово-золотистым колером; густая голубоватая тень наполняет улицы, впадины и живописными линиями пересекает освещенные стены зданий; террасы, с их цветами и вышками, окруженными решетками, еще отчетливее рисуются на постепенно сгущающейся лазури неба; в этот час обыкновенно начинается прилив; шум океана разносится глухим, мерным рокотаньем по всему городу; точно шумит сосновый бор, по которому пробегает легкий вечерний ветер. К этому примешивается шум города, который пробудился; сиеста кончилась; полосатые маркизы приподымаются; ковры у дверей открывают внутренние дворики; здесь семейство, если только оно не гуляет, проводит вечер и часть ночи.
Часам к восьми почти все население высыпает на улицу. Но тут, — кто бы вы ни были, читатель, — вы уже ни на что смотреть не станете, кроме как на женщин! По-видимому, привычка не могла сделать к ним равнодушными даже мужчин Кадикса: редкое лицо не оживляется при встрече с хорошенькой machucha или сеньорой; редкий не остановится, не поглядит вслед, не улыбнется с видимым удовольствием. Обаятельная прелесть кадиктанок нимало не преувеличена. Я был летом долго в Сицилии, объездил всю Италию, скитался по Востоку, гулял целые две недели по знаменитой улице роз в Смирне, — и нигде ничего не видал подобного женщинам Кадикса. Их можно разве сравнить только с севильянками; но потому ли, что в Севилье значительнее население и, следовательно, на большее число красивых женщин попадается также большее число некрасивых; потому ли, что приезжаешь в Севилью, успев уже присмотреться к испанскому типу, — кадиктанки все-таки оставляют более сильное впечатление.