Страница 4 из 7
2. Показания Джеймса К. Хендрикса, первого помощника капитана «Тени».
Считаю нужным, пока воспоминания ещё свежи, изложить эту странную историю. Ясно одно: случилось нечто ужасное. Но где? И, ради всего святого, каким образом до мистера Оксфорда, стоявшего там, на палубе «Тени», у бизань-вант наветренного борта, – во имя божие, повторяю, – каким образом до него вдруг дошла эта страшная весть?
Ведь я находился рядом, всего в нескольких ярдах от него, и ничего не слышал, ровным счётом ничего – кроме тихих вздохов ветра и вечного плеска моря. Правда, стоявший у штурвала матрос полагает, что слышал в воздухе голоса – тихие, невнятные, страшные, призрачные: так он их описывает. По существу, он считает, что слышал духов. Но я без малейших колебаний отвергаю показания рулевого – если их можно так назвать. Я сам был там, видел в десять раз больше него, слышал из уст мистера Оксфорда то, чего рулевой не слышал, и могу поклясться: никаких голосов, кроме голоса Оксфорда и моего собственного, не было – ни в воздухе, ни исходящих из чьих-либо уст, ни призрачных, ни каких-либо иных.
И всё же в том, что до него действительно дошла некая весть, и никакого наваждения здесь не было, я убеждён столь же твёрдо, как в том, что сейчас нахожусь на борту «Тени». Пусть наше знакомство было недолгим, я всё-таки знаю: мистер Оксфорд слишком холоден и строг в своём научном мышлении, слишком глубоко – даже пугающе глубоко – убеждён в материализме, чтобы допустить суеверные домыслы или фантазии в качестве возможного объяснения случившегося.
Нет, ключ к разгадке этой тайны лежит в материальном мире! Но что это за ключ?
А теперь перейдем к фактам.
Шла первая ночная вахта – стояла одна из тех тихих, звёздных ночей, что так прекрасны. С суши, до которой было тогда около восьмидесяти миль, дул ровный, лёгкий ветер, и мы шли полным ходом. Точнее, ветер был восточный, а наш курс – вест-зюйд-вест.
Хотя мистер Оксфорд был необыкновенно немногословен и временами впадал в странную задумчивость и угрюмую молчаливость, я, к своему приятному удивлению, обнаружил, что стоит его разговорить – и он становился очаровательным собеседником. А когда предмет беседы глубоко его волновал, он говорил красноречиво, поистине поэтично – если позволительно употребить это столь затасканное слово.
На этот раз речь зашла о звёздах. И хотя таинственные огни небосвода всегда побуждали меня на самые глубокие размышления, до той ночи я никогда не слышал – и даже не представлял себе – подлинной поэзии небес.
Право, мне кажется, он знает название каждой видимой глазом звезды. Кроме того, я узнал ещё об одной поразительной особенности его памяти: он держит в голове мантиссы логарифмов всех целых чисел от одного до десяти тысяч – с точностью до семи знаков после запятой.
Именно тогда он обратил моё внимание на одно любопытное явление. Указав на звёзды Мю и Ню Андромеды – созвездие стояло уже довольно высоко в восточной части неба, – он сказал, что, если я задержу взгляд на одной из них, лучше на Ню, то в нескольких градусах от неё увижу великолепную туманность Андромеды – едва уловимое пятнышко света.
- А теперь, – сказал мистер Оксфорд, – переведите взгляд на саму туманность – и увидите, как она исчезнет.
Я устремил взгляд на Ню, и там действительно показался этот волшебный клочок света – один из самых прекрасных, как показали наблюдения в телескоп, самых грандиозных и загадочных объектов во всём небесном просторе.
Затем, последовав его совету, я посмотрел прямо на саму туманность, и – о чудо! – она исчезла!
Я никогда прежде не слышал об этой любопытной причуде зрения, хотя уже давно замечал, что Плеяды (погруженные в туманное облако) кажутся словно сотканными из отдельных облачков, если смотреть на это созвездие боковым зрением.
Пока мы стояли и беседовали об этом, взошла луна, затмив своим светом слабые звёзды и скрыв в жёлтых лучах величественную туманность.
Вскоре после этого пробило пять склянок, и мистер Оксфорд внезапно погрузился в один из тех приступов глубокой задумчивости, которые были для него столь привычны. Я оставил его у наветренных бизань-вант: он стоял молча, и во всём его облике чувствовалась какая-то странная неприкаянность.
Как я уже сказал, ветер, хотя и слабый, дул ровно. К тому времени он несколько посвежел и так наполнил грот, что парус стал похож на огромное вогнутое зеркало. Тогда я не придал этому никакого значения; да и теперь, пытаясь найти объяснение случившемуся, я всё ещё блуждаю в открытом море – и в прямом, и в переносном смысле. Почему я особо упоминаю грот «Тени», скоро станет вполне понятно.
Ибо теперь я перехожу к самой загадке.
Я мерил палубу шагами, погружённый в свои мысли; но вдруг взгляд мой случайно упал на мистера Оксфорда, и я остановился как вкопанный.
В то же мгновение у рулевого вырвалось восклицание, в котором смешались благоговение и ужас.
– Боже мой, сэр! – воскликнул он почти шепотом. – Вы слышали?
Несколько мгновений я не отвечал: мой взгляд был прикован к мистеру Оксфорду. И неудивительно, что увиденное привело меня в полное недоумение и немалое изумление. Казалось, на борт «Тени» проникло нечто потустороннее.
Как уже было сказано, мистер Оксфорд, погрузившись в глубокую задумчивость, стоял у наветренных бизань-вант. Он и теперь был там – но какая необъяснимая, страшная перемена вдруг произошла с ним!
Даже оттуда, где стоял я, смертельная бледность его лица казалась поразительной – она внушала чувство ужаса, для описания которого мне трудно подобрать верные слова. Широко раскрытые глаза, устремлённые, казалось, на что-то, находящееся в воздухе возле рулевого – лицо того тоже белело в свете нактоузной лампы, – застыли, словно их обладатель попал под действие какого-то парализующего заклинания. Он словно к чему-то напряженно прислушивался, боясь, что малейшее движение прервет или уничтожит какое-то ужасное послание.
– Что такое? – спросил я у рулевого.
Он повернулся ко мне; на его лице отчаянно боролись ужас и беспомощность.
– Не знаю, сэр! – прошептал он. – Ей-богу! Голоса! И прямо в воздухе!
Не могу поклясться, что и сам вполне свободен от влияния этой проклятой штуки – суеверия; однако тут я с возгласом омерзения отвернулся от рулевого. Я как раз успел заметить, как мистер Оксфорд правой рукой ухватился за один из штагов[2] – в движении была какая-то странная неуверенность. Лицо он закрыл левой рукой, и мне почудилось, что над палубой пронёсся стон, унесённый ветром к подветренному борту.
Я тотчас подошёл к нему.