Страница 104 из 154
Интермедия. Кот Василий
Будем гладить всех мурчащих,
Тёплых, сонных, настоящих,
Запуская руки в меховые животы.
Переменчивы все вещи
В странном мире человечьем,
Постоянны мягкие, мурчащие коты.
О. Пулатова, «Тёплые коты», группа Fleur
Мир так устроен, что все люди делятся на кошатников и собачников.
Шурка — кошатник. Кошки — его страсть.
Он всегда любил этих своенравных мяукающих бестий, которые умеют притвориться белыми и пушистыми. А могут внезапно войти в образ «зверь-совсем-зверь», и тогда их зелёные (или жёлтые) глаза мечут искры, когти выпущены, шерсть вздыблена, а откуда-то изнутри раздаётся мерзкий, гнусавый вой.
Но Шурку не проведёшь: он хорошо знает, как они беззащитны, и, как, несмотря на всю свою показушную храбрость, остро нуждаются в нашей любви, хотя и тщательно это скрывают. Они даже мяукать выучились для нас, для людей, в природе кошки общаются друг с другом совсем иначе (но это их кошачий секрет).
Шурка с детства дружил с кошками.
Во-первых, потому, что они жили в его дворе. Котята — которым, как всем молодым зверятам, интересно узнать, как устроен мир, и которые бесстрашно шли знакомиться с ребятишками. Бездомные взрослые коты и кошки, те не особо шли на контакт со страшной угрозой под названием «дети», но Шурка умел ладить и с ними.
Во-вторых, в семь лет у него появился свой собственный кот — Васька. Серый, полосатый — камышовой окраски — он попал в Шуркин дом крохотным котёнком и прожил в нём полтора года. В детстве у Шурки непросто складывались отношения со сверстниками — рос он слабым, болезненным ребёнком — и Васька был его единственным другом. Пока оставался котёнком. Потом, когда вырос, он повадился ходить к кошкам по подвалам и подцепил лишай. Тогда эту заразу не лечили… Это была первая боль утраты. Вся семья поклялась, что больше никогда! Никогда! Ни одна кошачья лапа не переступит порог этого дома!
Она и не переступила. Того дома.
Время шло, Шурка вырос, выучился, женился, стал большим и самостоятельным, у них с Соней родился Влад. В далёком северном посёлке у младших Ребровых появился свой дом, и Шурка ещё не знал, что время той страшной клятвы уже истекло. Да и не распространялась та клятва на порог нового дома.
В августе 91-го, как раз, когда в Москве бузили гэкачеписты, младшие Ребровы получили квартиру. Состояние её было, прямо скажем, аховое, и потребовалось множество вечеров, чтобы привести её в порядок. В один из таких актированных дней, когда Шурка возился с входным замком, меняя его, мимо прошёл сосед сверху. Ребров уже однажды видел его краем глаза и знал, кто это. Прошёл и прошёл, Шурка не стал отвлекаться. Но сосед вдруг вернулся.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — коротко взглянув, кивнул Шурка и продолжил копаться во внутренностях замка.
— Новенькие?
Шурка вытер руку о штанину и подал соседу:
— Шура.
— Николай. — Сосед уверенно сжал руку. — Куришь?
— Курю.
Закурили. Несколько минут они молча изучали друг друга, и было заметно, что Николай хочет что-то спросить, но не знает, с чего начать.
— Мы живём здесь… — он кивнул наверх, — над вами… Уже пять лет.
— Угу… — Шурка тоже не знал, чего говорить. Они продолжили курить молча. Когда сигарета подошла к концу, Николай наконец решился:
— А если бы ты выбирал, кого бы выбрал: кота или кошку?
— Кота, — не моргнув глазом брякнул Шурка. Он же ни о чём таком не думал…
Сосед молча затушил в банке сигарету и пошёл наверх. Шурка поглядел вслед, пожал плечами, ещё пару раз затянулся, тоже затушил окурок и продолжил ковыряться с замком.
Николай вернулся минут через пять, хитро подмигнул и со словами: «Кота, значит…» — наклонился и выпустил из руки полуторамесячного чёрно-белого котёнка, подтолкнув его к Шурке. А потом стремительно развернулся и бегом через ступеньку ускакал к себе.
— Э!.. Мы так не договаривались… — начал Шурка, но говорить было некому. Он вздохнул, поднял котёнка и посмотрел в его голубые кошенячьи глазки:
— Привет, мелюзга! Что мне теперь с тобой делать?
Котёнок, понятное дело, не ответил. Шурка ещё раз вздохнул и зашёл в квартиру.
Вот и переступили лапы…
Большой радости котёнок у Сони не вызвал. Странное дело. Котёнок же! Вот так, с неба! Ан нет — не вызвал… Более того, Шурке в ультимативной форме было предложено сдать животное обратно. Немедленно! Сию минуту! Так бы, наверное, и случилось, но Влад, ему шёл уже шестой, — заблокировал мамино решение. В деревяшке, которую они снимали, обитало полным-полно мышей, и Влад уже отлично знал, что те должны бояться кошек. Они уже от мышей однажды брали в аренду кошку Мусю у Бевзенко, и та с удовольствием давила серую навязчивую и беспардонную живность. Но Мусю пришлось вернуть. А пока Ребровы приводили в порядок новый дом, они продолжали жить в той гадкой съёмной мышино-тараканьей квартире. И котёнок, по мнению Влада, мог решить их проблемы.
— Ладно, — через силу согласилась Соня. — Только спать он будет на кухне. С мышами!
Так в доме Ребровых — сначала на съёмной, а потом уже и в новой квартире — поселился кот Василий. А как Шурке было его ещё называть? Он вообще оказался Шуркиным котом. Вся животина в доме обычно бывает чья-то, кошки и коты чаще хозяйкины, но Василий стал Шуркиным. А началось всё с той первой ночи, когда Василия (тогда ещё просто Ваську) сунули в зимнюю шапку и оставили на кухне. «Пусть мышей ловит!» — распорядилась Соня. Но мелкотёнку ночью стало страшно, и он расплакался писклявым кошенячьим мяуканьем. И Шурка, успокаивая его, в конце концов взял к себе под бок. Так — под боком, а потом в ногах — рос этот мелкий хулиган, составляя компанию Владу, как много лет назад составлял компанию Шурке тот, его детский Василий.
Случались с Васькой, конечно, разные житейские неприятности.
То он начинал заболевать какими-то грыжами, и приходилось делать операцию — которая чуть не закончилась сепсисом — Шурка сам колол пенициллин.
То на втором году жизни кот в подвале подхватил лишай (снова подвал и снова лишай) — но в этот раз Шурка не сдался и, выдержав Василия два месяца на карантине (всё это время Шурка ночами спал на раскладушке в закрытой комнате вместе с котом), вылечил его.