Страница 20 из 71
Все впали в хандру. Клавдия не вылезала из-под пуховых одеял и начала хлюпать носом, отчего все немедля встревожились. В конце концов на семейном совете было решено выезжать в Койволу тотчас же.
Лакеи с рассвета грузили сначала в закрытые коляски, затем в багажный вагон тяжёлые кожаные чемоданы с латунными уголками, кипы отглаженного белья, пока господа, закутанные в шотландские пледы, допивали чай, спасаясь от сырости, въевшейся в стены.
На Финляндском вокзале мы погрузились в смежные купе; состав, тяжело пыхтя паром, вырвался из каменных теснин столицы и понёс нас на север. Серые фасады и мостовые постепенно сменились редколесьем, торфяными низинами и, наконец, глухими сосновыми борами Карельского перешейка. В пути ветер не утих, но сменил запах: вместо гари, навоза и мокрой штукатурки в окна потянуло хвоей, прелой прошлогодней листвой и влажной землёй.
На деревянной станции нас встречал экипаж с кучером и парой гнедых. И вот наконец наше путешествие закончилось. Матушка ждала в холле, последовали объятия и поцелуи. Шумел самовар, и потихоньку, шаг за шагом, петербургская хандра развеивалась.
На следующий день неожиданно для всех выглянуло солнце, словно обещая, что отныне жизнь будет спокойна и радостна. Зимнее ненастье закончилось, впереди лето.
Филипп через два дня должен был отбыть обратно к месту службы, оставив супругу и детей в надёжных руках. Предварительно он собирался нанести обещанный визит тётушке. Клавдия визитом манкировала, сославшись на слабость, но потребовала выспросить всё до мельчайших подробностей. Отправлять меня с Филиппом было бы странно: тётушка Андриевская меня на дух не выносила.
За завтраком матушка предупредила, что зайдёт Агриппа — соседские визиты совершались запросто, без церемоний.
— О, то есть не только нам достались римские имена? — восхитилась я. — Интересно посмотреть на сестру по несчастью. Кто она?
— На самом деле её зовут Агриппиной, но с лёгкой руки её мужа краткое имя привязалось, и иначе Агриппу уже никто не зовёт.
— А кто у неё муж?
— Известный художник Вересаев.
Я как сидела с ложкой варенья, так и застыла. Потом пробормотала что-то вроде:
— Ах, так он тоже зайдёт?
— Не думаю, — ответила матушка. — Но мы непременно с ним скоро увидимся.
— Так это его дача? — любопытствовала Клавдия.
— Нет, её. Агриппе принадлежит большое количество земли в Койволе, как и нам.
После ужина я ушла в свою комнату и долго сидела там, обуреваемая противоречивыми мыслями. Неужели судьба способна на такие сюрпризы? Каким он стал спустя двадцать лет? И какая она, его жена?
* * *
Тогда, на Кавказе, он говорил, что ему не суждено создать семью. Он твердо вознамерился посвятить жизнь запечатлению пейзажей необъятной России, а семейная жизнь не позволит совершить все задуманные путешествия.
Нас познакомил папà. Я была ещё совсем юна, наивна и непоседлива. Однажды отец предупредил, что за ужином к нам присоединится художник из Петербурга, приехавший рисовать Кавказ. Я представила себе вдохновенного, слегка экзальтированного молодого человека с шёлковым бантом и развевающимися по ветру волосами.
Но художник оказался совершенно прозаическим: невысок ростом, в очках, коротко стриженный, с густой бородкой. И — что хуже всего — немногословный и даже слегка замкнутый.
Когда я в шутку спросила, не даст ли он мне несколько уроков, матушка с отцом воодушевились. Если их непоседливая дочь займётся хотя бы рисованием, это будет прекрасно. Тем более что спокойный, уравновешенный художник мог оказать на меня положительное влияние.
Как он преображался, когда в руках появлялась кисть! Лицо его озарялось светом, словно на него падал луч солнца, глаза загорались.
Никто никогда не вызывал во мне таких противоречивых эмоций — раздражение, нежность, тоску и гнев. Он бросал мне вызов и сбивал с толку, и как только мне казалось, что я понимаю, кто он и чего хочет, он тут же делал что-то, чтобы изменить моё мнение.
В один момент он бессердечно отворачивался от меня, а в следующий — смотрел с такой нежностью, что мне стоило огромных усилий, чтобы не броситься ему в объятия. Я не понимала его, как и свою реакцию на него, — и это меня раздражало, настораживало и вызывало немалую обиду.
Как он писал! Он запечатлевал образы на холсте, отмечая детали, которые другие никогда бы не заметили, даже если бы часами смотрели на одну и ту же сцену.
Порой казалось, что люди на его картинах живут своей жизнью: вот только что никого не было возле ущелья — и вдруг на твоих глазах появляется фигура странника. Добавьте к этому невероятную красоту пейзажей — и вы поймёте, что в его холстах жило волшебство.
Благодаря ему я занялась живописью. И пусть мои картины были лишь жалким подобием настоящего искусства и я никому их не показывала, я продолжала рисовать.
В то лето, которое казалось таким далёким, Вересаев с удовольствием проводил уроки на открытом воздухе.
В тёплые, сухие дни он провожал меня на один из холмов. Иногда мы несли мольберты и холсты, иногда только альбомы для эскизов, но неизменно в хорошую погоду мы брели по окрестностям, чтобы запечатлеть ту или иную сцену кистями или углём.
Поначалу я ненавидела эти вылазки, желая оставаться дома, веселиться и заниматься всем, что придет в голову. Я никогда не могла усидеть на месте. Пейзажи… Они оставляли меня с чувством разочарования и полной неспособности к живописи.
Однажды днём в конце июня, после очередной неудачной попытки запечатлеть свет, движение или жизнь в пейзаже передо мной, я бросила кисть с криком отчаяния. Меня так и подмывало сорвать холст с мольберта, бросить его на пол и растоптать; беда в том, что подготовка новых холстов требовала времени и усилий, и я не хотела тратить впустую уже натянутые и покрытые отвратительным грунтом.
— Зачем вы заставляете меня это делать? — возмущалась я, расхаживая взад-вперёд по тесному кругу перед мольбертами. — Вы же знаете, что я не умею писать пейзажи.
Он молча наносил краску, наклоняясь к своему холсту. Потом выпрямился.
— Потому что вам ещё предстоит освоить некоторые навыки.
— Но я не хочу рисовать пейзажи! Я не знаю, как это делается, — я всё больше злилась от его спокойствия.
Он отошёл на шаг, чтобы оценить свои старания.
— Возможно. Но всё же есть элементы написания пейзажа, которые применимы к человеческой жизни.
Я упёрла руки в бока:
— Например?
Он поднял взгляд, и щеки мои покраснели.