Страница 21 из 71
— Свет и тень. Тон и глубина оттенков. Текстура.
— Вы говорите о… жизни? Этому нельзя научиться.
Он покачал головой:
— Вы можете научиться тому, как солнечный свет влияет на ваши объекты. Как он насыщает цвет или искажает текстуру.
Я открыла рот, чтобы возразить, но он продолжил, прежде чем я успела что-либо сказать:
— Все навыки, которые вы освоите, рисуя пейзажи, пригодятся и в жизни. Вы почувствуете жизнь так, как никто другой.
— Но делать то, что у меня плохо получается, совсем не весело.
Уголки его губ изогнулись в улыбке.
— Всё в порядке. Можете говорить, что думаете.
— Искусство требует… терпения. А у меня его нет. Также, как и жизни. Отец говорит, что я перескакиваю с одного на другое и во мне нет чувства ответственности. А жизнь нельзя прожить легко.
В его глазах заиграл смех:
— Что ж, мне жаль это говорить, но вы неизбежно столкнётесь с чем-то, что создаст вам трудности. Даже у гениев есть свои слабые места. Главное — не позволить этим досадным моментам остановить вас. Проявите настойчивость — и от этого вы станете лучше во всех отношениях.
Веселье исчезло из его глаз, а улыбка стала грустной, словно он представлял, куда меня заведёт будущее.
— Вот, посмотрите, — сказал он, указывая на листья моих деревьев. — Ваше чувство тени и чёткость значительно улучшились за последние несколько недель.
Я моргнула, глядя на размытые пятна листвы на холсте.
— Правда?
— Безусловно.
— Но лес всё ещё выглядит мёртвым. Как сплющенный, безжизненный… слизень.
Он усмехнулся:
— О, всё не так уж плохо. Уже намного лучше того, что большинство когда-либо сможет достичь. Но в любом случае, вы не хотите рисовать пейзажи. Вы сами так сказали. Так что перестаньте так волноваться. Воспринимайте их как упражнения и сосредоточьтесь на мазках, на игре света. — Он указал на прекрасную панораму вокруг нас. — И наслаждайтесь солнцем.
Я вздохнула, смиряясь. Живопись — то же самое, что жизнь? И научившись различать тона, свет и тьму, я смогу делать так же и в жизни? Интересно.
— Теперь, — сказал он, протягивая мне кисть, — изучите, как солнечный свет отражается от ручья, и попытайтесь воссоздать это.
Я взглянула на плоскую сине-серую полосу воды, изображённую на моём холсте, и кивнула.
Вересаев был превосходным учителем. Терпеливый, понимающий и гораздо лучше всех остальных мотивирующий меня делать то, чего я не хотела. Но счастье не может длиться вечно. Это был ещё один урок жизни для четырнадцатилетней девочки. Месяц его пребывания на Кавказе подошёл к концу.
Как я ни старалась делать вид, что мне все равно, выходила к завтраку с воспалёнными от ночных слёз глазами. Моя первая любовь оказалась безнадёжной и бесполезной. Но как многому она меня научила! Даже матушка однажды отметила, что я стала более рассудительной.
Порой, даже выйдя замуж, я представляла, что однажды мы встретимся. Изменился ли он? Научился ли светскому общению? Как пройдёт эта встреча? Узнает ли он ту девочку с Кавказа, которую научил различать свет и тьму не только в живописи?
И вдруг, в одно мгновение, я узнаю, что он оказался нашим соседом в Койволе, а главное — у него есть жена. Теперь меня сжигало нетерпение.
Какая она, женщина, изменившая его жизнь, заставившая отказаться от своей миссии? Стоит ли она такой жертвы?
* * *
Я чуть не пропустила Агриппу — долго прихорашивалась, то так, то этак зачёсывала волосы. Неужели я ей уступлю? Хотя чего я добиваюсь… Я оставила всё как есть и спустилась вниз.
— Агриппина Александровна, представляю вам мою дочь Клеопатру Егоровну Полонскую.
Мне улыбалась очень красивая, стройная дама с зачёсанными вверх каштановыми волосами, румянцем на щеках, ясными глазами. Одета просто, но элегантно: белое удлинённое пальто-кафтан, украшенное тесьмой, воротник-стойка, белая же юбка. Сзади пальто подхвачено в имитации турнюра. Одежда хорошей ткани, дорогая. Как повезло художнику — не только богатая, но красивая и очень молодая жена.
Я вежливо улыбалась в ответ, а внутри всё замирало. Зайдёт за женой? Смутится? Или улыбнётся вежливо, не узнав в молодой даме ту девочку с Кавказа?
Когда от входа раздался мужской голос, он звучал весело и спокойно. Отворилась дверь.
— Клео, дорогая, это супруг Агриппины Александровны, профессор Петербургской академии художеств… Клео, что с тобой? — засуетилась матушка.
— Душно, — пролепетала я, не в силах отвести глаз от вошедшего. Опустилась на стул, сжала пальцы так, что их пронзило болью. И такая же боль пронзила сердце, а на смену ей пришла пустота.
Этот худощавый мужчина с высоким лбом и длинными, слегка унылыми усами… Я никогда его не видела!
Бессонная ночь, мои старания выглядеть идеально… всё напрасно. Это не он.