Страница 42 из 70
Глава 16
Ян Разумовский.
Первые несколько месяцев я чувствовал себя так, словно меня сначала переехали тяжелым дорожным катком, потом небрежно собрали по кускам, как дешевый пазл, и засунули в центрифугу на максимальных оборотах.
Валет, мать его, не пиздел. Он действительно подогнал мне лучших, самых дорогих людей, которых только можно было купить за деньги. Ко мне в снятый им просторный пентхаус каждый день, как по расписанию, приходили холеные, чопорные преподы: седовласые профессора экономики, надменные лингвисты-полиглоты, спецы по корпоративному этикету и бизнес-стратегиям. Я смотрел на этих людей в их сшитых на заказ костюмах и чувствовал себя ебаной, дикой макакой, которую силой вытащили из джунглей, напялили строгий смокинг и заставили решать уравнения высшей математики перед публикой.
Мой мозг, привыкший годами работать исключительно на низменных инстинктах, рефлексах и параноидальном выживании в дурке, просто охуевал, дымился от объемов вливаемой в него информации. Продвинутый английский и быстрый португальский языки, устройство международных финансовых рынков, дебеты, кредиты, диверсифицированные инвестиционные портфели, маржинальность, ликвидность… От всех этих сухих терминов меня физически тошнило до желчи. Буквы и цифры плыли перед покрасневшими глазами. Я порой не понимал нихуя, чувствуя себя абсолютным дебилом.
Были моменты дикого, беспросветного, черного отчаяния, когда руки опускались. Я с яростным ревом швырял тяжелые учебники в стену, разбивал вдребезги рабочие ноутбуки, рычал, как раненый зверь, и готов был послать Валета, его деньги и весь этот сраный план нахер. Вернуться обратно в тень. Сомнения жрали меня изнутри, как концентрированная серная кислота. «Кого ты пытаешься наебать, Разумовский? — издевательски шептал мне внутренний голос, подозрительно похожий на голос отца. — Ты псих. Сломанный ублюдок с перекошенной психикой. Твое место на теплотрассе, в тюрьме или в одиночке „Асмана“, а не в совете директоров инвестиционного фонда. Ты не вытянешь».
Но стоило мне в отчаянии закрыть глаза и почти сдаться, как перед внутренним взором мгновенно, ярко, как вспышка, всплывало её лицо. Роза. Её полные невыносимой боли и непонимания, заплаканные глаза там, у красной ленты в аэропорту. Её гордая, непреклонная спина, когда она уходила от меня через турникет в новую жизнь.
Эта одна-единственная мысль вышибала из меня всю дурь, всю слабость почище электрошока. Я стискивал зубы до противного скрипа эмали, молча поднимал брошенный ноутбук, садился за тяжелый дубовый стол и продолжал упрямо грызть этот ебаный гранит чужой мне науки, пока из ушей не начинала метафорически идти кровь. Я зубрил слова по ночам, анализировал графики до рези в глазах, ломал свой грубый акцент перед зеркалом, перенимал сдержанные повадки и жесты этих снобов. Ради неё. Только ради того, чтобы однажды иметь право встать перед ней человеком, который достоин хотя бы дышать с ней одним воздухом, а не прятать глаза.
Когда столбцы цифр окончательно выжигали мне сетчатку, наступало мое личное время. Время тишины и узаконенного сумасшествия.
Я скупал пачками плотные художественные альбомы и мягкие графитовые карандаши. Садился на холодный пол прямо посреди пустой, минималистичной гостиной и маниакально рисовал. Я не был художником, ни разу, но моя одержимость водила моей рукой вернее любого таланта. Штрих за штрихом я выводил на белой бумаге её черты, боясь забыть хоть одну деталь. Изгиб губ, который я когда-то целовал до одури и потери пульса. Разрез глаз, в которых я так хотел утонуть. Непослушные волны её рыжих волос. Я извел сотни листов. Вся моя спальня, как келья фанатика, была оклеена её портретами. Рисование было моей единственной медитацией, моей отчаянной молитвой и моей личной, сладкой пыткой.
Но именно по ночам, когда грифель ломался, а карандаш выпадал из онемевших, перепачканных графитом пальцев, меня накрывало самое страшное, самое темное дерьмо.
Мысль о том, что она сейчас где-то там, за тысячи километров… не одна. Эта мысль не просто пугала, она методично, с садистским удовольствием резала по ребрам тупым, заржавевшим ножом, проворачиваясь в самых кишках. Что, если она уже встретила кого-то? Какого-нибудь нормального, здорового, стабильного парня без скелетов в шкафу. Студента-медика, перспективного врача, или, блядь, местного загорелого красавчика-португальца с белоснежной улыбкой и серфом под мышкой, который дарит ей гребаные цветы и заставляет смеяться так звонко, как она смеялась со мной в саду клиники? Что, если кто-то другой прямо сейчас имеет право трогать её нежную кожу, целовать её шею, дышать её запахом лаванды и называть своей?
От этой всепоглощающей, черной ревности мне наглухо срывало крышу. Я начинал физически задыхаться в пустой квартире, грудную клетку сдавливало так, что темнело в глазах и звенело в ушах. Хотелось крушить всё вокруг, ломать дорогую мебель, убивать каждого, кто на неё посмотрит, рвать зубами глотки этим воображаемым ублюдкам.
Чтобы окончательно не слететь с катушек, не сорваться на немедленные, неподготовленные поиски раньше условленного времени и не запороть весь многомиллионный план Валета, мне нужен был легальный, жесткий выход для агрессии. И я его нашел.
Грязный, полуподпольный, пропахший застарелым потом, кровью и дешевой мазью бойцовский клуб на самой окраине города. Я не выходил на спарринги с живыми людьми — я слишком хорошо знал свою тьму. Боялся, что в таком взведенном состоянии просто, не рассчитав силы, забью кого-нибудь насмерть голыми руками прямо на ринге и снова сяду, проебав всё, что с таким трудом построил.
Моим единственным противником стала тяжелая, сбитая из жесткой, потертой кожи боксерская груша в дальнем углу зала. Я приходил туда каждую гребаную ночь, молча мотал на руки бинты и хуярил по ней так, словно это был тот самый воображаемый, удачливый ублюдок, посмевший к ней прикоснуться. Я бил до кровавых, лопнувших мозолей, до характерного хруста в костяшках пальцев, до тех пор, пока легкие не начинали гореть адским огнем, а руки просто отказывались подниматься выше пояса от изнеможения.
Я методично, ударом за ударом, выбивал из себя душевную боль, разъедающую ревность и всякую слабость. А утром принимал ледяной, обжигающий душ, надевал чистую, выглаженную рубашку за тысячу евро и снова садился за стол, превращаясь в Яна Разумовского.