Страница 32 из 70
Он был не в той бесформенной больничной пижаме. На нем были простые темные джинсы, черная футболка, подчеркивающая разворот плеч, и легкая куртка. Услышав металлический звон ключей, он медленно поднял голову. Под глазами залегли глубокие, болезненные тени, лицо еще сильнее осунулось, но этот взгляд — тяжелый, пронзительный, выворачивающий душу наизнанку — я бы узнала из миллиона.
Мой мозг в панике отказывался обрабатывать информацию. Этого не могло быть. Это галлюцинация от переутомления. Но он был реальным. Он дышал.
— Привет, рыжая, — его голос прозвучал очень хрипло, надтреснуто, словно он не разговаривал вечность. Он медленно начал подниматься на ноги, тяжело опираясь рукой о стену. — Я ждал тебя пять часов. Думал, ты уже не придешь или съехала.
— Что ты здесь делаешь? — мой голос предательски дрогнул, выдавая с головой ту ледяную панику, которая поднималась изнутри.
— Нам нужно поговорить, Роза, — Ян сделал осторожный шаг навстречу, но тут же остановился, заметив мой ужас. — Пустишь внутрь? Мне чертовски нужно в туалет, а в вашем подъезде, знаешь ли, сервис не предусмотрен. Пять часов — это долго.
Его будничный, почти нормальный тон окончательно вывел меня из ступора. Впустить его? В мою святая святых? В квартиру, где я по крупицам собирала себя после того, как он меня растоптал?
— Нет, — отрезала я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо, почти стально. — В мою квартиру ты не войдешь. Никогда. Если тебе так приспичило в туалет — выйдешь из подъезда, пройдешь два квартала вниз к парку, там есть общественный, платный. Иди туда.
Ян удивленно вскинул брови, явно не ожидая такого резкого отпора от «мягкой» Розочки. Он потянулся, разминая затекшие от долгого сидения на бетоне плечи, и тяжело, со свистом выдохнул.
— Ладно. Жестко, Гранская. Но справедливо, — он криво усмехнулся. — Я быстро. Сбегаю и вернусь. А потом мы поговорим. Это действительно очень важно. Жизненно важно.
— Я буду ждать здесь, в подъезде, — я скрестила руки на груди, до боли сжимая пальцами ткань кардигана, чтобы он не видел, как меня колотит. — Но внутрь ты не войдешь.
Он долго, не мигая, смотрел на меня. В его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на глубокую вину, смешанную с отчаянной надеждой. Он невольно протянул руку, желая коснуться моего плеча, но я инстинктивно, как от удара током или ядовитой змеи, сделала резкий шаг в сторону, вжимаясь в холодные перила.
Ян замер. Его рука так и осталась висеть в воздухе, пальцы мелко дрожали. Челюсти его сжались так сильно, что на скулах отчетливо заиграли желваки. Он ничего больше не сказал. Просто молча развернулся и начал быстро спускаться по лестнице, гулко гремя подошвами ботинок.
Я стояла не дыша, вцепившись в пакет с фруктами, прислушиваясь к каждому звуку. Третий этаж… второй… первый… Глухой хлопок тяжелой подъездной двери.
Как только звук затих, я молниеносно, в один прыжок, наклонилась, схватила ключи, дрожащими руками со второй попытки вогнала ключ в замочную скважину и буквально ввалилась в квартиру. Я с грохотом захлопнула дверь, повернула замок на два полных оборота, задвинула стальную щеколду и, захлебываясь воздухом, застегнула верхнюю цепочку.
Я медленно сползла по двери на пол, прижимая к груди пакет с персиками, и разрыдалась. Горько, в голос, как брошенный ребенок.
Меня колотило в настоящем припадке, зубы стучали о край пакета. Внутри всё снова превратилось в кровавое, ноющее месиво. Я ненавидела его всей душой. Ненавидела за то, что он приперся сюда, безжалостно разорвав тот хрупкий, драгоценный покой, который я собирала по атомам. Ненавидела за те слова о Тасе. За его холодность. И в то же время… господи, я всё еще любила его. Эта больная, изломанная, неправильная любовь никуда не делась, она просто притаилась за баррикадами обиды.
Я не понимала, как он нашел мой адрес, зачем пришел после всего. Но сквозь слезы и душащую панику пробивалось еще одно, непрошеное чувство: дикая, сумасшедшая радость. Он покинул «Асман». Он вышел на свет. Он свободен.
Только вот я больше не собиралась быть его спасательным кругом или запасным аэродромом. Мое сердце было склеено наспех, и я не планировала позволять ему разбивать его снова. Я была рада, что он жив и на свободе, но он мне был больше не нужен. Я улетаю. И в Лиссабоне не будет места для монстров из прошлого.
Я сидела на ледяном кафельном полу в прихожей, крепко обхватив колени дрожащими руками, и, затаив дыхание, вслушивалась в оглушительную тишину подъезда. Прошло минут десять, показавшихся мне вечностью, прежде чем на бетонной лестнице снова раздались гулкие, тяжелые шаги. Они неотвратимо приближались и остановились прямо за моей стальной дверью.
Раздался стук. Сначала тихий, почти нерешительный, словно он сомневался, а затем более сильный и настойчивый, от которого дверь слегка завибрировала.
— Роза, — хриплый, до боли знакомый голос Яна глухо пробивался сквозь металл и обшивку. — Открой, пожалуйста. Нам нужно поговорить. Просто выслушай меня.
Я обеими руками закрыла рот, чтобы не издать ни единого звука, чтобы даже моё прерывистое дыхание не выдало моего присутствия.
— Роза, я знаю, что ты там. Я знаю, что я конченый ублюдок, — продолжал он, и в его голосе слышалось такое неприкрытое, голое отчаяние, которого я никогда раньше, даже в моменты его самых страшных приступов, не замечала. — Я всё испортил. То, что я наговорил тебе тогда в палате… это была ложь. Абсолютная, блядская ложь. Я специально, намеренно хотел тебя оттолкнуть, чтобы не тянуть за собой на дно. Я думал, что так спасаю тебя. Прости меня, слышишь? Открой эту чертову дверь. Я люблю тебя. Я только тебя люблю, Роза.
Люблю. Это слово, произнесенное им сейчас, в полутьме подъезда, подействовало на меня не как успокаивающий бальзам на раны, а как хлесткий, обжигающий удар кнута. Внутри меня что-то с громким треском щелкнуло, словно перегорел предохранитель. Паника, страх и слезы исчезли в одну секунду, словно их выжгло напалмом. На их место пришла злость. Чистая, концентрированная, всепоглощающая, обжигающая до костей ярость.
Да за кого он меня, черт возьми, принимает⁈