Страница 3 из 70
Глава 2
Ян Костылев.
Белый кафель. Ослепительный, хирургически точный свет, от которого лопаются сосуды в глазах. И эта густая, липкая багровая жижа, которая медленно, с едва слышным чавканьем заливает пол, впитываясь в пористые швы между плитками. Я стою, сжимая в руке нож, и чувствую, как по венам течет не кровь, а арктический лед. Каждая капля, падающая с лезвия, звучит в моей голове как удар колокола.
Поднимаю взгляд на ту, что сидит у стены, бессильно прижимая ладонь к рваной ране в боку.
Я жду, что сейчас увижу темные, полные предсмертной обиды кудри Таси. Жду её тихий, надломленный шепот, который преследует меня каждую гребаную ночь уже пять лет. Я приготовился к привычному аду, к её обвиняющему «Почему ты убил меня, Ян?». Но вместо этого на меня смотрят огромные, шальные зеленые глаза, в которых застыло отражение моей собственной тьмы. Яркое пятно рыжих волос горит на белом кафеле, как лесной пожар, пожирающий остатки моего рассудка. Она не молит о пощаде. Она просто смотрит, и в этом взгляде столько невыносимой, чистой, кристальной боли, что у меня в груди что-то с оглушительным треском лопается.
Я подскочил на кровати так, будто в меня всадили разряд дефибриллятора.
Дыхание рвало легкие, вырываясь из горла хриплым свистом. Пот градом катился по спине, пропитывая тонкие простыни, которые теперь казались мне саваном. Сердце колотилось о ребра, как помешанная птица в тесной клетке, грозя проломить грудную клетку.
— Твою мать… — выдохнул я в липкую пустоту темной палаты.
Впервые. Впервые за пять лет гребаного ада в моей голове место Таси занял кто-то другой. Эти зеленые глаза, этот испуганный, сдавленный вздох. Я устало потер лицо ладонями, чувствуя подушечками пальцев неровные, бугристые рубцы на щеке. Мои личные медали за отвагу в бесконечной битве с собственной совестью. Знаки отличия для тех, кто выжил, но забыл зачем.
Вчера эта дурочка совершила фатальную ошибку. Смертельную. Нельзя трогать спящего зверя, особенно когда он заперт в клетке своего прошлого. Уязвимость — это не про меня. В моем мире уязвимость — это взведенный курок, направленный тебе же в висок.
Когда я почувствовал её тонкую, беззащитную шею под своими пальцами, когда вжимал её хрупкое тело в матрас, я не видел медсестру. Я не видел стажерку из «Асмана». Я видел свою погибель, свою самую большую ошибку. И я, сука, испугался. Испугался не за себя — на себя мне было плевать еще с того дня на причале. Я испугался за неё. Когда в палату ворвались санитары, я уже был в полном сознании. Их отработанные «успокоительные» маневры и шприцы наготове были ни к чему — я и так был мертв внутри, просто биологическая оболочка еще по инерции продолжала дергаться.
Я встал с кровати. Ноги ощущались ватными, чужими, словно сделанными из мокрого песка. Кое-как дошел до раковины, плеснул в лицо ледяной водой, пытаясь смыть остатки кошмара, который въелся в поры. Посмотрел в зеркало.
Из заляпанного амальгамой и пятнами жесткой воды стекла на меня смотрело чудовище. Обросший, бледный выродок с пустыми глазами, в которых выгорело всё живое. Пять лет. Пять лет я жру эти стены, пью эту химическую дрянь, превращающую мозги в кисель, и добровольно гнию в этой стерильной изоляции.
Я привалился к холодной стене и медленно съехал по ней на пол, уставившись в противоположный угол, где в тени прятались мои демоны. Двери. Они ведь на самом деле не заперты. Я не в тюрьме строгого режима, я в частной клинике. Я могу встать, выйти в коридор, забрать свои документы из сейфа главврача и просто уйти. Скрыться в тумане, сменить имя, исчезнуть. Лёха дал мне этот чертов шанс. Он купил мне свободу, которую я не заслужил и которой не просил.
И именно поэтому я здесь. Каждая минута, проведенная в этой палате, каждый вдох этого пропитанного лекарствами воздуха — это мой единственный способ расплатиться. Мой личный срок, который я сам себе продлеваю ежегодно, подписывая бумаги о добровольном отказе от выписки. Моя епитимья.
Власть, огромные деньги, «Цитадель»… сейчас всё это казалось бредом сумасшедшего, сюжетом из чужой, давно забытой жизни. Единственное, что оставалось реальным — это боль. Пока я её чувствую, пока она выжигает меня изнутри, я знаю, что я всё еще человек, а не окончательно превратившийся в гранит надгробный памятник самому себе.
Я дотянулся до нижней полки тумбочки и выудил оттуда потертый блокнот с заломленными углами. Моя единственная легальная терапия, мой способ не сдохнуть от оглушительной тишины этих стен. Каждая страница была изрисована ЕЮ. Тася в профиль, Тася смеется, Тася на фоне заката, Тася в той проклятой каюте за секунду до… Пальцы сами вели карандаш по бумаге, вырисовывая знакомые до боли контуры. Я погрузился в этот ритм, в скрип грифеля, полностью отключаясь от навязчивого гула в голове.
Спустя час я отложил карандаш, разминая затекшую кисть, и посмотрел на результат. Рука замерла в воздухе, а сердце снова пропустило удар.
С листа бумаги на меня смотрела не Тася.
Там была эта глупышка-медсестра. Острые, почти птичьи скулы, чуть вздернутый упрямый нос и этот взгляд — дикая, невозможная смесь страха и какого-то ебаного, абсолютно нелогичного сострадания. Я даже не знал её имени, я не хотел его знать, но мой карандаш запомнил изгиб её губ и дрожь ресниц лучше, чем я сам.
— Пиздец… — прошептал я, с силой захлопывая блокнот, будто пытался поймать в ловушку это новое, непрошеное чувство.
Я зашел в ванную комнату — единственное место в этом стерильном аду, где стены не давили на меня своим безмолвным осуждением. Это было мое убежище, мой личный шлюз. В этой частной клинике для меня выделили особую палату, и я был искренне, по-мужски благодарен Лёхе хотя бы за то, что здесь стены и пол были выполнены в глубоких, приглушенных коричневых и графитовых оттенках. Никакого гребаного белого кафеля. Никаких ассоциаций с тем адом. Только благодаря этому я мог заходить сюда без мгновенных, парализующих флешбэков, без того, чтобы видеть на полу растекающуюся багровую лужу нашей с Тасей крови, которая в моих кошмарах всегда находила лазейку, чтобы просочиться в реальность.
Побрившись и встав под обжигающие, почти невыносимые струи душа, я попытался смыть с себя остатки липкого ночного кошмара. Вода обжигала кожу, заставляя кровь быстрее циркулировать, вымывая из мыслей образ ножа и белых плиток. Чистая пижама, расчесанные волосы — я привел себя в относительный божеский вид, хотя внутри по-прежнему чувствовал себя куском гниющего, разлагающегося мяса, который зачем-то продолжал дышать.