Страница 4 из 70
Было чертовски странно, но с самого утра мои мысли занимала не Тася. Мозг, словно издеваясь над моими привычными страданиями, подсовывал мне образ этого рыжего недоразумения. Я искренне надеялся, что девчонка не настолько беспросветная и наивная дура, чтобы прийти сюда снова. У неё ведь есть выбор. Она может спокойно подойти к старшей медсестре, попросить замену, сослаться на нападение — черт, да её все поддержат! Она может уйти к тихим старикам, которые мирно доживают свой век, или к тем, кто просто пускает слюни в подушку, не пытаясь никого придушить в приступе лунатизма.
Почему-то я вообще не хотел её больше видеть. Она мешала мне. Раздражала самим фактом своего существования. Она была помехой в моем четко выверенном ритуале самобичевания, она путала мысли, которые я так старательно выстраивал годами, превращая свою жизнь в герметичную капсулу боли. И это мне нихрена не нравилось. Весь строгий порядок моей личной тюрьмы был нарушен парой зеленых глаз.
Но моим надеждам на одиночество не суждено было сбыться.
Я вышел из ванной, лениво вытирая лицо полотенцем, и замер на месте. Дыхание перехватило, а в груди мгновенно, как от брошенной спички в бензин, вспыхнуло яростное, обжигающее пламя. Эта медсестричка стояла у моей тумбочки и… она листала мой блокнот. Мой гребаный личный блокнот, где на каждой странице была вывернута моя душа, где жили мои призраки и мои грехи.
— Какого хрена… — зашипел я, отбрасывая влажное полотенце в сторону. Голос прозвучал как хруст сухих костей под подошвой. — Какого хрена ты трогаешь мои вещи⁈
Я сделал шаг к ней, чувствуя, как внутри закипает неконтролируемая, дикая злость — та самая, что обычно заканчивается разбитыми в кровь кулаками. Она вздрогнула так сильно, что блокнот выскользнул из её пальцев, упав на кровать. Девчонка начала медленно пятиться, бледнея на глазах, становясь почти прозрачной в свете утреннего солнца. Её зрачки расширились от испуга, заполняя собой всю радужку, но она не бежала к двери, и это бесило меня еще сильнее.
Я наступал, не давая ей опомниться, не давая ни шанса на маневр, пока не загнал её в самый угол палаты, где стены смыкались, лишая её воздуха. Между нами осталось всего несколько сантиметров. Я с силой уперся руками в стены по обе стороны от её головы, нависая над ней всей своей массой, чувствуя исходящий от неё жар.
— Кто тебе позволил рыться в моих записях, а⁈ — прорычал я ей прямо в лицо, видя, как она сжимается, стараясь стать совсем крошечной, почти невидимой. — Ты здесь кто? Врач? Мой личный биограф? Прокурор? Или ты просто решила, что раз я заперт в психушке, то у меня автоматически аннулируется право на личное пространство?
Девчонка начала что-то нелепо, по-детски оправдываться. Её лицо мгновенно, за долю секунды, залило густым, пунцовым румянцем, который дошел даже до кончиков её ушей. Она выглядела так жалко и одновременно так… по-настоящему, без этой привычной маски профессионального сочувствия, что я на секунду запнулся.
— Я… я просто… — пролепетала она, краснея до самых корней волос и испуганно глядя на меня снизу вверх. — Блокнот лежал на самом краю тумбочки… я думала, он сейчас упадет… я не хотела подглядывать, правда! Я просто хотела его поправить!
— Врешь, — отрезал я, чувствуя, как от её близости и этого чертова запаха лавандового мыла у меня начинает кружиться голова. — Ты искала там ответы. Тебе же до одури интересно, за что я здесь гнию пять лет, верно? Хотела увидеть моих демонов в лицо? Ну что, «спасительница», насмотрелась? Стало легче?
Я видел, как дрожит её нижняя губа, как она судорожно сглатывает, не в силах отвести взгляд от моих глаз. Она была загнана в угол, напугана до икоты, но в самой глубине её зрачков всё еще горело то самое ослиное упрямство, которое я ненавидел всей душой. Именно это упрямство заставляло меня хотеть либо раздавить её окончательно, лишив этой глупой веры в людей, либо… просто замолчать.
Я прищурился, вглядываясь в её лицо так пристально, словно пытался содрать верхний слой кожи и посмотреть, из чего она на самом деле сделана. Взгляд у неё был… ебанутый. Иначе и не скажешь. Совсем не тот холодный, оценивающий взгляд опытных медсестер, которые заходят ко мне, как в клетку к бешеному тигру. В её глазах плескалось что-то такое, от чего у меня зубы сводило от злости и странного узнавания — взгляд абсолютно, безнадежно влюбленного человека.
Сука, да быть этого не может. Она видела меня второй раз в жизни, я вчера едва не отправил её на тот свет, а она пялится на меня так, будто я — центр её сраной маленькой вселенной.
— Тебе, — я сделал длинную, томительную паузу, намеренно понижая голос до опасного, вкрадчивого шепота, — нужно не практиканткой здесь бегать, а выделить соседнюю палату. Прямо здесь, в десятой «А».
Девчонка моргнула, её густые ресницы затрепетали, как крылья пойманной бабочки.
— Почему? — едва слышно спросила она. Голос дрогнул, но взгляд остался прикованным к моему лицу.
Я коротко и зло усмехнулся, чувствуя вкус собственной желчи.
— Потому что только конченая чокнутая может влюбиться в своего пациента. В такого ублюдка, как я. Ты же влюбилась, а, рыжая?
Я замер, ожидая любой реакции: что она сейчас рассмеется мне в лицо, оскорбится, влепит пощечину или просто покрутит пальцем у виска, опровергая мою бредовую, эгоцентричную догадку. Но реакция была другой. Она мгновенно вспыхнула, как сухая спичка, пунцовый румянец залил её лицо и шею, контрастируя с белизной халата. Она начала возмущаться, нелепо размахивая руками, пытаясь отодвинуть меня, и это выглядело так наивно, что меня на секунду просто перемкнуло.
— Что за бред вы несете! — выпалила она, задыхаясь от праведного негодования. — Это… это непрофессионально! Это абсолютная, наглая чушь! Вам вообще пора принять лекарства, Костылев! Вы бредите, у вас явно фаза обострения!
Я смотрел на неё, не отрываясь. На её дурацкие веснушки, рассыпанные по носу, на припухшие, подрагивающие от волнения губы… И вдруг, сука, почувствовал, как внутри дернулось что-то давно забытое. Внизу живота неприятно потянуло, и я заставил себя сделать резкий шаг назад, разрывая эту удушливую дистанцию.
«Это просто воздержание, Ян. Не более того. Ты пять лет не касался женщины, вот тебя и штормит от любого теплого тела рядом. Просто гребаные гормоны, нихрена больше», — яростно убеждал я себя, чувствуя, как внутри всё равно зудит.