Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 29 из 70

— Ян Константинович, — начал он, присаживаясь на единственный стул. Голос его звучал глухо, лишенный профессиональной бодрости. — Я смотрю на ваши последние анализы, на результаты тестов, которые вы проходили до… инцидента. Знаете, с сугубо медицинской точки зрения вы готовы. Ваше состояние стабильно, физические показатели в норме, реакция на препараты адекватная. Вы вполне можете находиться вне этих стен, достаточно просто продолжать курс поддерживающей терапии и посещать консультации.

Я молчал. Серая стена была в сто раз интереснее и честнее его слов.

— Но есть одна большая проблема, Ян, — врач вздохнул, подавшись вперед и сцепив пальцы в замок. — Вы сами нихрена не хотите выходить. Вы заперли себя в этой камере изнутри еще до того, как мы закрыли засов снаружи. Вы намеренно топчете себя, зарываете заживо, как будто это ваш единственный способ существовать. Почему? Чего вы так боитесь там, на свету, Костылев?

Я даже не моргнул. Внутри было выжженное, мертвое поле, покрытое толстым слоем серого пепла. Ни чувств, ни желаний, ни страха. Просто бесконечное «ничего». Александр Петрович подождал еще пару минут, надеясь вытянуть из меня хоть какой-то звук, поймать хотя бы движение брови или мимолетный взгляд. Тщетно. Я стал частью этого бетона.

— Понятно, — он тяжело поднялся, и его суставы старчески хрустнули в тишине. — Раз вы так упорно настаиваете на своем затворничестве и саморазрушении… я официально продлеваю ваше пребывание в изоляторе еще на месяц. Но учтите, Ян, стены не лечат душу. Они только помогают ей прятаться, пока она окончательно не сгниет.

Когда он ушел, в палате снова воцарилась тишина, которую прерывал только монотонный, сводящий с ума гул вентиляции. Но вечером замок снова лязгнул — резко, бесцеремонно. На пороге стоял Лев. Не знаю, как этот проныра договорился с охраной или кого он подкупил своими связями, но он просочился внутрь, как дым, и без лишних слов уселся на пол прямо напротив меня.

— Ну что, великий герой-любовник, — начал Лев, и в его голосе не было ни капли того сочувствия, которого обычно ждут в таких местах. Только едкий сарказм. — Сидишь? Стены полируешь взглядом? Наслаждаешься своим величием в этой дыре?

Я продолжал молчать, но челюсти невольно сжались до скрипа. Присутствие Льва раздражало, он был слишком живым для этого склепа.

— Ты думаешь, я тебя жалеть пришел, Костылев? — Лев хмыкнул, глядя на меня с неприкрытым, искренним презрением. — Хуй там плавал. Я пришел сказать тебе в лицо, что ты — трус. Обычный, жалкий, гребаный трус. Ты Розу уничтожил не потому, что ты такой из себя «благородный спаситель» и мученик, а потому что у тебя, сука, кишка тонка быть просто счастливым. Тебе в твоем привычном дерьме уютнее, да? Оно знакомое, родное, в нем не надо ничего строить и ни за что отвечать.

Я почувствовал, как внутри начинает медленно, но верно закипать темная, горячая волна. Пальцы впились в край матраса, прорывая тонкую ткань.

— Она ведь верила тебе, Ян, — продолжал Лев, распаляясь всё сильнее, его голос дрожал от злости. — Ты хоть видел её лицо, когда она уходила отсюда в последний раз? Ты не просто её оттолкнул, ты в неё плюнул. Наврал про Тасю, наврал мне тогда в коридоре, что она «просто для секса». И сейчас сидишь тут, строишь из себя святого страдальца, обманывая самого себя. Ты ведь любишь её, Костылев. Любишь так, что сдохнуть за неё готов прямо сейчас, но продолжаешь жрать этот ебаный кактус своего прошлого.

— Закрой пасть, Лев, — прохрипел я, впервые за неделю подав голос. Горло саднило, как после долгого крика.

— О, очнулся покойничек! — Лев издевательски зааплодировал, и звук ладоней больно ударил по ушам. — Давай, встань и ударь меня! Покажи еще раз, какой ты опасный и неуправляемый псих. Это ведь в сто раз проще, чем признать, что ты — конченый идиот, который своими руками выкинул в помойку единственный шанс на нормальную жизнь. Ты Розе жизнь не спасал, ты её предал. И себя заодно предал.

Я сжал кулаки так, что ногти вонзились в кожу ладоней, пуская кровь. В душе всё орало от того, насколько он был, мать его, прав. Каждое его слово, каждый издевательский смешок били точно в цель, в самое больное. Да, я врал Льву в коридоре, пытаясь защитить свой статус одиночки. Да, я врал Розе, глядя в её полные слез и любви глаза. И сейчас, сидя в этой бетонной коробке, я продолжал лгать себе, что это был единственный выход.

— Да что ты, блядь, смыслишь в этом, наследничек хренов⁈ — я вскочил с койки, чувствуя, как внутри окончательно срывает последнюю чеку. — Сидишь тут со своими книжками, в тепличных условиях, и рассуждаешь о жизни, которой ты в глаза не видел! О моей жизни!

— Я видел предательство, Ян! Своими глазами видел! — Лев тоже вскочил, его бледное лицо покраснело, а в глазах стояла настоящая, не поддельная ярость. — Но я никогда не видел, чтобы кто-то так самозабвенно, с таким упоением втаптывал в грязь человека, который за него в огонь готов прыгнуть без оглядки. Ты не спаситель, ты — трусливый кусок дерьма, который боится ответственности за чужое счастье!

— Заткнись! — рыкнул я и, не выдержав, кинулся на него всем телом.

Мы сцепились в глухом, яростном клубке, лишенном всякой грации. Я впечатал его в бетонную стену, Лев ответил резким, коротким ударом в челюсть. Мы повалились на пол, катаясь среди перевернутых стаканов и какой-то ветоши. Хруст костей, тяжелое, рваное сопение, перемежающееся отборным матом — всё смешалось в один хаотичный поток. Я бил наотмашь, выплескивая в эти удары всю ту накопившуюся боль, ярость и ненависть к самому себе. А Лев, несмотря на свою субтильность и хрупкий вид, отбивался как загнанный в угол зверь, посылая проклятия мне прямо в лицо.

— Урод… гребаный… эгоист! — выплевывал он между ударами, пытаясь достать меня локтем.

Через несколько минут всё закончилось так же внезапно, как и началось. Силы просто испарились. Мы замерли, окончательно выдохшись.

Теперь мы сидели на полу вдоль стены, плечом к плечу. Я вытирал рукавом серую пижаму, размазывая кровь, сочившуюся из разбитой губы, а Лев прижимал ладонь к быстро распухающему носу, тяжело и шумно дыша. Поколотили мы друг друга знатно — костяшки пальцев ныли, а ребра отозвались острой, тупой болью при каждом вдохе.

— Легче стало, придурок? — прохрипел Лев, сплевывая густую кровь на пол.

Я промолчал, чувствуя, как вместе с адреналином и болью из меня медленно выходит та самая вязкая, черная апатия, которая душила меня всю неделю.