Страница 28 из 70
Глава 12
Ян Костылев.
Бетон, кафель и гребаная, высасывающая остатки рассудка тишина.
Я сидел в «одиночке» для буйных — маленьком, лишенном окон бетонном пенале, где даже сраная кровать прикручена к полу намертво, а стены обиты мягким материалом, чтобы ты не смог размозжить себе череп, когда осознаешь, во что превратилась твоя жизнь.
Неделя.
Прошла целая неделя с того момента, как я в щепки разнес свою палату, превращая элитную мебель «Асмана» в груду мусора.
Помню только густую, багровую пелену перед глазами и дикое, животное желание крушить всё, до чего дотянутся руки. Я ломал стулья, разбивал стаканы, рвал на мелкие клочки простыни — лишь бы заглушить этот страшный звук. Звук того, как внутри меня с сухим треском окончательно и бесповоротно лопается душа.
Я снова ушел в глухую, непроницаемую оборону. Ни слова лечащим врачам, ни единого взгляда санитарам, которые заходят проверить, не сдох ли я еще. Еда на вкус как размокший картон, лекарства — как горький, безвкусный мел. Я глотал их машинально, горстями, добровольно превращаясь в овощ. Потому что в этом сером, медикаментозном тумане хотя бы не так ярко, не так невыносимо четко всплывает её лицо.
Последний взгляд Розы. Сука, этот взгляд будет преследовать меня до самой могилы, он станет моим персональным кошмаром на вечность. В нем не было праведной злости, не было желания ударить в ответ. В нем было такое тотальное, черное, беспросветное разочарование и такая смертельная боль, что я сам почувствовал себя подохшим, гниющим псом.
Я всё это сделал специально. Каждое слово, каждый издевательский выпад, каждую дозу яда я вымерял в своей голове с хирургической точностью. Я должен был оттолкнуть её. Растоптать ту светлую, хрупкую надежду, которую она так бережно взращивала в своих глупых, добрых мыслях. Вытащить меня? Строить жизнь вместе за пределами этой дурки? Блядь, какая же она наивная… И какая же она прекрасная в этой своей наивности.
Я хотел этого. Господи, как же я, на самом деле, этого хотел! Я мечтал просыпаться с ней в одной постели, чувствовать кожей её тепло, вдыхать запах её волос, пахнущих лавандой, и видеть, как она смеется, глядя на солнце, не оглядываясь ежесекундно на охранников и камеры. Но я — Костылев. Я — не человек, я — диагноз. Псих с историей, от которой у любого нормального человека волосы дыбом встают.
Я бы сломал ей жизнь, Роза. Рано или поздно, я бы просто переехал её своим черным прошлым, превратил бы её чистый, ясный мир в такое же выжженное пепелище, на котором живу сам. Ты не заслужила этой гнили, маленькая. Ты заслужила нормального, здорового мужика, надежное плечо, а не сломанный наглухо механизм с тягой к насилию и призраками в голове.
Поэтому я и стал тварью. Поэтому я и соврал, что представлял на её месте Тасю.
Когда я входил в неё, когда чувствовал, как её тело содрогается под моим, в моей голове не было никого, кроме Розы. Только она. Каждая её родинка, каждый вдох, каждый стон были моими. Я был одержим ей, каждой клеточкой своего существа. Но я заставил себя вытолкнуть это проклятое имя сквозь сцепленные зубы.
— Тася… — когда я произнес это, мне показалось, что я сам, медленно и с наслаждением, всаживаю себе ржавый нож прямо в горло.
Это было физически больно. Тошнотворно. Я видел, как она замерла подо мной, как жизнь и свет уходили из её глаз, сменяясь мертвенной бледностью, и в этот момент я ненавидел себя больше, чем всех врагов моего отца вместе взятых. Я специально вымарал нашу близость, осквернил её самым главным страхом, чтобы у Розы не осталось ни единого повода оглянуться назад. Чтобы она ушла, ненавидя меня. Это был мой последний подарок ей.
А потом она сидела на полу. Мелкая, беззащитная, дрожащая, пыталась своими тонкими пальцами собрать эти сраные пуговицы… Мой мир рушился вместе с ней, погребая меня под обломками. С каждым её тихим всхлипом у меня внутри что-то умирало навсегда, превращаясь в холодный камень.
Мне отчаянно, до кровавых точек перед глазами, хотелось рухнуть перед ней на колени. Сгрести её в охапку, прижать к себе так сильно, чтобы она почувствовала мой бешеный пульс, и орать во всю глотку: «Это ложь! Роза, это всё ебаная, лютая ложь! Я люблю тебя! Слышишь? Только тебя! Прости меня, маленькая, прости, если сможешь…»
Но я стоял и продолжал поливать её грязью. Швырял это сраное «дело», добивал её сухими фактами своей одержимости и безумия. Я видел, как она ломается, как гаснет её дух, и продолжал давить, пока не убедился, что уничтожил в ней всё живое по отношению ко мне.
Я спас её. Спас от самого себя, от своей тьмы, которая сожрала бы её и не подавилась. Но цена за это спасение оказалась слишком высокой — я вырвал себе сердце без наркоза.
Теперь я сижу здесь, в бетоне и холоде. Роза ушла. Её практика закончена, она сдаст свой диплом и, скорее всего, больше никогда в жизни не переступит порог этого ада. Она вычеркнет меня из памяти, как страшный сон. А я остался. Один. Наедине со своим прошлым, с тенями, которые теперь стали еще громче, и с этой зияющей дырой в груди размером с целую вселенную.
— Будь счастлива, рыжая, — прошептал я в холодную, безразличную стену, чувствуя, как по щеке катится первая за пять лет чертова слеза. — Просто будь, сука, счастлива. Подальше от меня.
Тьма в палате сгустилась, и я закрыл глаза, позволяя ей окончательно поглотить меня. Я снова стал монстром, которого все так боялись. И это было именно то, что я заслужил.
Александр Петрович зашел в мою бетонную нору в сопровождении двух санитаров. Те остались у двери — массивные, безмолвные стражи моего безумия. Главврач выглядел непривычно усталым, под глазами залегли серые тени. Он долго, с какой-то методичной медлительностью листал мою карту, снимал очки, протирал их краем халата и снова надевал, будто надеялся, что при следующем взгляде буквы на пожелтевших бланках сложатся в какой-то другой, более оптимистичный диагноз.
Я сидел на краю жесткой койки, уставившись в одну-единственную точку на стене, где трещина в бетоне напоминала очертания ломаного крыла. Мне было абсолютно, кристально плевать на его визит.