Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 27 из 70

Я дрожащими руками подтянула к себе ближайшие листы. Перед глазами, затуманенными слезами, поплыли строчки, выбитые печатной машинкой: «…клиническая одержимость объектом… похищение… принудительное удержание в течение полутора месяцев… крайняя степень агрессии… попытка убийства субъекта и совершение суицида…» Я замерла, глядя на его запястье, где под рукавом серой пижамы скрывался старый, уродливый шрам. Теперь я знала его историю до конца. Историю монстра, который не умеет любить, а умеет только уничтожать.

— Ты поняла теперь⁈ — Ян навис надо мной, его мощная фигура закрыла свет, не оставляя места для воздуха в моих легких. — Я любил её, я люблю её и буду любить до самого последнего вздоха, даже если она меня ненавидит! Мне никто не нужен, кроме неё. Слышишь? Никто! А ты… ты просто глупая, наивная, ебаная девчонка, которая возомнила себя мессией в белом халате. Решила вылечить Яна Костылева своей святой любовью? Да ты просто смешна и ничтожна в своем этом порыве.

Он резко схватил меня за подбородок, больно впиваясь пальцами в кожу и заставляя смотреть на него, и в его потемневших глазах я увидела только бездонную ненависть — к себе, ко мне, ко всему этому стерильному миру.

— Нельзя спасти того, кто не хочет спасаться, Роза. Ты для меня — пустое место. Прозрачная тень. Временный, дешевый пластырь на гниющую, смертельную рану. Твоя смена закончена. Твоя практика, слава богу, тоже закончена. Пошла вон из моей палаты и из моей жизни. Убирайся к своим нормальным парням, рожай им детей и забудь, нахрен, что я существую. Не смей больше сюда приходить. Никогда.

Каждое его слово было как выстрел в упор, как контрольный в голову. Он намеренно, с наслаждением мазохиста, топтал всё то светлое и чистое, что я пыталась ему дать, упиваясь тем, как я корчусь от невыносимой боли у его ног. Это было окончательное, беспощадное разрушение всего, что я построила. Самое жестокое из всех возможных искуплений.

Ненависть к себе была такой острой и ядовитой, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Она душила меня, заставляя внутренности сворачиваться в тугой, кровоточащий узел. Какая же я дура. Какая беспросветная, ничтожная, наивная идиотка. Я верила в исцеление монстра, в то время как была для него лишь удобной ширмой, манекеном, на который он проецировал свои больные, извращенные фантазии.

Я облизала губы — они были горькими и солеными от слез. В голове стоял тяжелый, ватный туман, сквозь который пробивалась только одна, пульсирующая боль. Она разъедала каждую мою клетку, каждый нерв, превращая меня в пустую, выжженную оболочку.

Я больше не смотрела на него. Больше не хотела видеть это красивое и жестокое лицо, эти шрамы, которые теперь казались мне клеймом его вечного рабства у прошлого. Я медленно поднялась с пола, чувствуя себя столетней старухой, у которой отобрали последнюю надежду. Натянула халат. Пальцы, всё еще дрожащие мелкой, противной дрожью, с трудом попадали в петли. В ушах всё еще гремел его голос, выплевывающий это имя. Имя, которое стало моим окончательным приговором. Тася.

Шатаясь и придерживаясь за стену, я направилась к двери. Ноги были как чужие, ватные, абсолютно не слушающиеся команд мозга. В какой-то момент пол под ногами качнулся, потолок поплыл, и я начала заваливаться в сторону. Сильные, горячие руки мгновенно перехватили меня, жестко удерживая от падения. Я почувствовала тепло его тела и отчетливую, лихорадочную дрожь в его ладонях.

На долю секунды мне показалось, что он сейчас прижмет меня к себе, сорвется, попросит прощения… но я тут же отпрянула, как ошпаренная, с силой вырываясь из его хватки. Его прикосновение теперь обжигало хуже концентрированной кислоты.

Я толкнула дверь и вышла в пустой коридор, не оборачиваясь, боясь, что если обернусь — умру на месте.

— Роза… — донеслось мне в спину, затихая.

Этот голос… Он не был похож на тот холодный, надменный тон, которым он унижал меня минуту назад. В нем было столько надлома, столько животного, дикого отчаяния, что я на секунду зажмурилась, едва не остановившись. Сердце предательски екнуло. Но я заставила себя идти дальше. «Это иллюзия», — твердила я себе, кусая губы до крови. — «Твоя очередная фантазия. Твоя боль просто играет с тобой злую шутку. Он любит Тасю. Всегда любил только её. А ты — просто эпизод в его истории болезни».

Я не помнила, как дошла до ординаторской. Помню только белые стены, сливающиеся в одну бесконечную, давящую линию, и оглушительный гул крови в ушах. Нина вскочила со своего места, как только я переступила порог. Она что-то кричала, подбежала ко мне, подхватывая под локоть, но всё это было как за толстым слоем вакуума. Я видела, как шевелятся её губы, но не слышала ни звука.

Мир превратился в набор бессвязных кадров: испуганное лицо Нины, она измеряет мне давление, её глаза, полные слез, стакан с какой-то горькой жидкостью, которую меня заставили выпить почти силой, мягкий холодный ворс дивана.

— Роза, посмотри на меня! Роза, дыши! — её голос наконец пробился сквозь туман, доносясь откуда-то из другой вселенной.

Сквозь этот вязкий сон я услышала шум в коридоре. Грохот разбиваемого стекла, крики, тяжелый топот кованых ботинок охраны и санитаров. Звуки борьбы, которые разносились эхом по всему отделению.

— Десятая палата! Костылев разбушевался! Срочно фиксацию и максимальную дозу седативного! Вызывайте реанимацию! — проревел чей-то командный голос в селекторе, срываясь на крик.

Но мне было абсолютно всё равно. Пусть крушит, пусть ломает мебель, пусть сжигает этот мир и себя вместе с ним до самого основания. Меня там больше не было. Та Роза, которая хотела его спасти, умерла там, на полу десятой палаты.

Я закрыла глаза, окончательно проваливаясь в тяжелый, милосердный, но болезненный сон, вызванный лекарствами. И последнее, что я слышала, прежде чем тьма окончательно сомкнулась над моей головой, был его голос в моей памяти. Голос, шепчущий с невыносимой, убивающей меня нежностью чужое, проклятое имя.

Тася.