Страница 25 из 70
Глава 11
Роза Гранская.
Утро последнего дня практики казалось мне каким-то нереальным, окутанным легкой, почти прозрачной дымкой надежды. Я стояла перед зеркалом в своей комнате, тщательно, до миллиметра поправляя воротничок своей любимой рубашки. Пальцы дрожали, выдавая волнение, но на губах играла несмелая, счастливая улыбка. Сегодня — тот самый день. День, когда всё должно было измениться окончательно.
Последние недели полностью перевернули мой мир, вывернули его наизнанку. Я шла на этот риск, замирая от страха при каждой встрече, но то, что я получила взамен, стоило каждого синяка на шее, каждого косого взгляда Нины и каждой бессонной ночи, проведенной в раздумьях. Между нами с Яном возникло что-то осязаемое, какая-то густая, почти электрическая химия, которую невозможно было скрыть. Это давно перестало быть просто похотью или профессиональным интересом.
Ян изменился. Я видела это в каждом его жесте. Он смотрел на меня иначе — не как на «удобную дырку» или временный объект для выплеска ярости, а как на человека, за которого он отчаянно цепляется, чтобы не утонуть в собственном безумии. Даже наша близость стала другой. Иногда он по-прежнему был диким, жадным, словно пытался выпить меня до последней капли, но всё чаще в его движениях проскальзывала пугающая, почти болезненная нежность. Он шептал мне на ухо такие вещи, от которых у меня перехватывало дыхание, и подолгу молчал со мной в саду, просто переплетая наши пальцы.
Мне хотелось верить — нет, я была свято уверена — что это не плод моего воспаленного воображения. Ян застрял в страшной трещине между своим кровавым прошлым и серым, медикаментозным настоящим, и я знала, что смогу вытащить его оттуда. Сегодня, после смены, я собиралась предложить ему уйти. Вместе. Я была готова бросить всё, лишь бы начать с ним с чистого листа там, где фамилия Костылев не звучит как приговор.
Поправив прическу, я глубоко выдохнула своему отражению: «Всё получится. Он любит меня».
Дорога до «Асмана» пролетела незаметно, хотя небо над городом начало затягиваться тяжелыми, зловещими свинцовыми тучами. Погода портилась, обещая первую настоящую грозу, но внутри меня всё еще светило солнце.
В клинике всё было привычно: раздражающий скрип тележек с медикаментами, резкий запах хлорки, приглушенные, похожие на шелест голоса врачей. Я быстро раскидала текущие дела, лихорадочно заполняя отчеты, и уже собиралась идти к посту, как заметила Яна и его друга Льва в рекреации у панорамного окна. Они стояли ко мне спиной, полускрытые за высокими декоративными фикусами.
Я замерла, не желая мешать их мужскому разговору, но моё имя, произнесенное тем самым резким, хриплым и внезапно чужим голосом Яна, заставило меня буквально прирасти к линолеуму.
— Да брось ты, Лев, не неси херни, — донесся до меня холодный, почти мертвенно-безразличный тон Яна. — Какая, к черту, любовь? Ты серьезно думаешь, что я, Ян Костылев, мог реально влюбиться в эту медсестричку?
Я почувствовала, как сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось. Воздух в коридоре внезапно стал слишком густым, пахнущим озоном и гнилью.
— Она хорошенькая, не спорю, — продолжал Ян, и каждое его слово впивалось в меня раскаленной иглой, медленно проворачиваясь внутри. — И трахается она отменно, тут вообще претензий нет, девочка старается. Но это просто секс, Лев. Чистая, мать её, физиология. Пять лет воздержания — и я бы на любую запрыгнул, у которой есть пульс. Мне просто нужно было сбросить напряжение, выпустить пар, а она так удачно подвернулась со своим ебаным синдромом спасательницы. Не строй иллюзий, между нами ничего нет и быть не может. Она для меня — просто способ скоротать скучное время в этой дурке. И через два дня я о ней даже не вспомню.
Я отшатнулась назад, словно от мощного физического удара в челюсть. В ушах зазвенело, а перед глазами всё поплыло в сером мареве. Стены коридора начали медленно сужаться, сдавливая грудную клетку так, что стало физически невозможно вдохнуть.
Руки задрожали, тяжелая папка с документами едва не выскользнула из онемевших пальцев. Всё, во что я верила, все эти нежные слова, сорванные поцелуи, моменты доверительного молчания в саду — всё это оказалось просто мастерски сыгранным, циничным спектаклем? Инструментом для «сброса напряжения»?
Я медленно, на ватных, чужих ногах, начала отступать назад, в спасительную тень коридора, пока они меня не заметили. Внутри всё выгорало дотла, оставляя лишь едкий, черный пепел обиды и невыносимого унижения.
«Глупая, наивная, никчемная дура», — билось в голове в такт пульсу. — «Он же предупреждал тебя. Он с самого первого дня сказал, как это будет. Ты сама придумала себе сказку на костях».
Я скрылась в пустой ординаторской, прижимая холодные ладони к пылающему лицу. Весь мой мир, который я так старательно, по кирпичику выстраивала эти недели, рухнул в одно мгновение, погребая меня под обломками моей собственной слепой веры в чудо.
До самого вечера я была сама не своя. Нина несколько раз пыталась подойти, заглядывала в глаза с каким-то странным выражением, явно желая что-то сказать, но я лишь отмахивалась, не в силах вымолвить ни слова. Мне нужно было остаться одной в этом вакууме. Взгляд подруги был тяжелым — в нем сквозило какое-то горькое, почти торжествующее понимание и сочувствие, от которого становилось еще тошнее.
Я не могла, просто отказывалась верить в то, что услышала. Разве могли эти обрывки фраз, брошенные в случайном разговоре со Львом, перечеркнуть всё то, что я чувствовала кожей? Ближе к финальному обходу я заставила себя успокоиться, надев маску профессионального безразличия. Убежать сейчас — значит признать полное поражение. Я должна была сначала сама поговорить с Яном, посмотреть в его глаза и только потом делать окончательные выводы. Нельзя хоронить свою жизнь из-за подслушанного разговора двух циников.
Глубоко вздохнув, я толкнула дверь десятой палаты.
Атмосфера внутри была удушающей, пахло грозой и старой пылью. Ян стоял посреди комнаты — напряженный, мрачный, словно натянутая до предела стальная струна. Когда он медленно поднял на меня взгляд, по моей спине пробежал ледяной холод: его глаза были абсолютно пустыми. Ни тепла, ни той искры, что грела меня последние недели — только мертвая ледяная бездна.