Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 23 из 70

Глава 10

Ян Костылев.

Кончик карандаша мягко, почти интимно скользил по бумаге, оставляя за собой тонкие, рваные, живые линии. Я не смотрел на натуру — в этом не было никакого смысла. Её образ был выжжен у меня на сетчатке, отпечатан где-то на внутренней стороне черепа. Каждое крошечное пятнышко веснушек на переносице, эта упрямая рыжая прядь, вечно выбивающаяся из-под медицинской шапочки, и этот вызывающий, но в то же время до боли беззащитный изгиб губ, который я пробовал на вкус сотни раз за последние недели.

Я рисовал Розу. Снова.

За панорамным окном неторопливо догорал закат, окрашивая стены моей «золотой клетки» в кроваво-багровые тона. До конца её практики осталось всего несколько дней. Эти гребаные недели пролетели как один сумасшедший, лихорадочный вдох под водой. И чем ближе был день её ухода, тем отчетливее, до ломоты в костях, я понимал: я нихрена не представляю, что буду делать в этой оглушительной, стерильной тишине без неё.

Странно. За это время кошмары, которые терзали меня годами, высасывая душу, начали отступать. Крики из прошлого, звуки выстрелов и плеск воды затихли, сменившись её смехом и рваным, сладким дыханием в темноте палаты. Я всё реже возвращался мыслями к Тасе. Сначала я ненавидел себя за это. Пытался вызвать в себе привычную боль, сопротивлялся, злился на свою память. Я считал предательством то, что мой внутренний вековой лед начал таять под взглядом зеленых глаз. Но постепенно пришел к простому, как удар под дых, факту: гребаная жизнь продолжается, даже если ты сам себя похоронил.

Я наказывал себя пять лет. Пять лет в персональном аду собственного разума. Конечно, это не искупление. Перед тем, что я совершил, перед той кровью — нет и не может быть искупления. Но если судьба — эта сука, которая раньше только ломала мне хребет — вдруг решила дать мне второй шанс… имею ли я право за него ухватиться? Заслуживаю ли я хотя бы глотка воздуха?

Я ничего не знал о том, что сейчас с Тасей и Лёхой. Лёха платил по счетам, обеспечивая мне комфорт, но не присылал вестей. Однако внутри крепла какая-то странная, почти мистическая уверенность: она в порядке. Она, мать её, счастлива с ним. Если раньше эта мысль выжигала мне нутро ядовитой ревностью, то теперь в душе воцарился странный, звенящий покой. Словно всё встало на свои места. Словно так и должно было быть с самого начала, а я был лишь помехой в их сценарии.

Я отложил карандаш и посмотрел на портрет. В груди приятно кольнуло, а губы сами собой растянулись в слабой, непривычной улыбке. Что я чувствую к этой рыжей бестии?

Это уже давно не просто развлечение. Не просто животный, первобытный секс или способ сбросить накопившееся за пять лет напряжение. Роза стала чем-то гораздо большим, чем я мог себе позволить даже в самых смелых, запретных мечтах. Я боялся называть это любовью — я вообще теперь не уверен, что имею право произносить это слово, не оскверняя его.

Раньше я клялся себе, что люблю Тасю. А сейчас? Глядя в прошлое с холодной, как сталь, головой, я видел правду, которую так долго прятал под гипнозом. Я любил её как друга, как часть самого себя, потому что мы вместе выживали в том гребаном детдоме. Она была моей единственной константой. Но любил ли я её как женщину? Или это было просто болезненное, ублюдское чувство обладания? Нежелание отдавать то, что всегда считал «своим», особенно когда на горизонте появился Лёха? Скорее всего, я просто не хотел проигрывать брату.

С Розой всё было иначе. С самого начала.

Она не была частью моего прошлого. Она ворвалась в моё «сейчас», когда я уже окончательно поставил на себе крест и ждал только конца. С того самого дня, когда мои пальцы в припадке безумия сомкнулись на её шее, она не выходит из моей головы. Роза — это не тихая гавань, где можно спрятаться. Она — огонь. Бушующее пламя, которое не дает тебе угаснуть, заставляя кровь быстрее бежать по венам. С ней я чувствую то, чего не чувствовал никогда: какую-то дикую, почти животную потребность защищать, обладать и… просто, сука, быть рядом, слушать её болтовню.

Это чувство не душит, оно, блядь, наполняет. Оно заставляет меня хотеть выйти из этой клетки не ради мести врагам, а ради того, чтобы увидеть, как солнце играет в её волосах где-то там, за забором клиники, в реальном мире.

Я еще не знал, как это называется по учебникам психиатрии. Но я точно знал одно: если она уйдет и заберет этот свет с собой, я окончательно превращусь в пепел. И на этот раз мне уже никто не поможет. Ни деньги Лёхи, ни таблетки Петровича.

Погруженный в свои мысли, я не сразу заметил, как скрипнула дверь. Я ждал Розу, её осторожные шаги и запах лаванды, но вместо этого в палату ворвался холодный сквозняк и агрессивный топот каблуков.

На пороге стояла её подружка — Нина. Вид у неё был такой, будто она собралась идти на амбразуру с гранатой в зубах. Она не стала разыгрывать роль милой медсестры или раскладывать таблетки. Она просто встала посреди комнаты, уперев руки в бока, и уставилась на меня с нескрываемым, чистым презрением.

— Ну что, Костылев, любуешься своим творчеством? — она кивнула на портрет Розы, лежащий на моей кровати. — Доволен собой, ублюдок?

Я медленно поднял на неё взгляд, не меняя расслабленной позы. Внутри шевельнулось глухое, опасное раздражение.

— Тебя стучаться не учили, или в этом элитном гадюшнике вежливость не входит в обязанности обслуживающего персонала? — мой голос прозвучал как хруст льда.

— Оставь свой гонор для санитаров, — огрызнулась она, сделав смелый шаг вперед. — Я пришла сказать то, что Роза тебе никогда не скажет, потому что она, блядь, совсем голову потеряла от твоего «обаяния». Ты хоть понимаешь, что ты с ней делаешь, Ян? Ты её уничтожаешь. Она из-за тебя превратилась в тень. Вечно дерганая, замазывает шею гребаным консилером и бредит тем, чтобы вытащить тебя из этой дыры!

Я замер. Карандаш в руке едва не переломился пополам.

— Забрать меня? — переспросил я, и в груди что-то болезненно, остро екнуло.