Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 21 из 70

— Послушный мальчик, — попыталась я неуклюже пошутить, надеясь разрядить эту свинцовую обстановку, но улыбка мгновенно застыла на моих губах, когда он сделал резкий шаг вперед, окончательно вторгаясь в мое личное пространство и прижимая меня к краю тумбочки.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной, Роза? — его голос был тихим, как шелест змеи, но в нем слышалась такая угроза, что я едва не выронила поднос. — Какого хуя ты там светилась перед этим чмом с веником? Думала, я не увижу? Думала, я здесь совсем ослеп в этих четырех стенах?

Я опешила, чувствуя себя пойманной птицей. Значит Ян всё знал.

— Ян, о чем ты? Это просто санитар… Рома… он просто принес цветы, я…

— Заткнись, — отрезал он, и его глаза потемнели до цвета грозового неба. — Моя рыжая сегодня очень плохо себя вела. Прямо-таки нарывалась на неприятности. А плохих девочек, Гранская, стоит наказывать. Жестко. Чтобы не забывались и не теряли берегов, сука. Ты хоть понимаешь, как меня от этого зрелища перекрыло? Я хотел выйти и оторвать этому ублюдку голову вместе с его ебаными тюльпанами.

Я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его ладонь молниеносно взметнулась вверх и сомкнулась на моей шее. Хватка была приличной — не до удушья, но достаточно крепкой, чтобы я не могла пошевелиться или издать хотя бы звук. Я смотрела в его глаза и видела там абсолютное, чистое безумие ревности, спрятанное под маской холодного безразличия.

— Снимай халат, — скомандовал он, не сводя с меня своего выжигающего взгляда. — Расстегивай блузку. Задирай юбку и снимай трусики. Живо, Роза. Я, блядь, не буду повторять дважды. Покажи мне, чья ты на самом деле.

Он разжал пальцы, медленно отпуская мою шею, но продолжал нависать надо мной, подавляя своей волей. Я стояла, тяжело и шумно дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в самой гортани. По всем правилам, я должна была возмутиться, закричать, выбежать из палаты и нажать тревожную кнопку… но какая-то темная, дремавшая до этого дня первобытная сила внутри меня заставила подчиниться. Я дрожала всем телом, сама не понимая — от ледяного страха или от того дикого, запретного возбуждения, которое охватило меня под его тяжелым взором.

Глядя ему прямо в глаза, я медленно стянула белый халат, бросив его на край стула. Дрожащими пальцами начала расстегивать маленькие пуговицы белой шелковой блузки, обнажая белое кружево лифчика. Воздух палаты казался обжигающим. Затем, подчиняясь его немому, властному приказу, я задрала чёрную юбку и медленно, сгорая от стыда и неистового желания, стянула белье.

Ян молча, одним резким движением выхватил трусики из моих рук. Он поднес их к лицу, глубоко втягивая мой запах, и цинично, почти брезгливо хмыкнул, глядя на меня свысока.

— Ай-яй-яй, Гранская… — его губы искривились в опасной, хищной усмешке. — Не успел я начать наказание, а ты уже течешь, как последняя сука. Как нехорошо. Совсем не по-медицински, правда? Тебя этому в твоем институте учили?

Прежде чем я успела что-то возразить, он резко схватил меня за талию, развернул и рывком уложил животом к себе на жесткие колени, придавив тяжелой ладонью мою поясницу к матрасу. А мои же трусики, скомканные в тугой, влажный жгут, он бесцеремонно затолкал мне в рот, заглушая любые звуки, которые могли бы вырваться наружу.

Мир сузился до ощущения его железных коленей под моим животом и унизительного, но сводящего с ума жара, который мгновенно разливался по телу. Я была во власти монстра, и эта власть была самым сладким наказанием в моей жизни. Я чувствовала себя абсолютно беззащитной и при этом — невероятно живой.

Звонкий, сухой хлопок по обнаженной коже разрезал тишину палаты, отозвавшись резкой вспышкой боли. Я дернулась, но его рука на пояснице держала крепко.

— Ты — моя, — прорычал Ян, и я почувствовала, как его ладонь снова опустилась на мои ягодицы. — Только моя, поняла? Ты не смеешь, блядь, улыбаться другим ублюдкам. Слышишь? Ни от одного козла не смеешь принимать цветы, подарки или гребаные знаки внимания. Ты принадлежишь мне по праву обладания, и если я еще раз увижу тебя рядом с этим Ромой, я его, сука, на куски порежу прямо в холле.

Каждое его слово сопровождалось новым, более сильным шлепком. Он бил методично, сильно, вкладывая в каждое движение всю ту ярость, которую копил в себе с момента, когда увидел меня с Ромой. Я чувствовала, как кожа начинает гореть, как она наливается жаром, становясь пунцовой и невыносимо чувствительной под его тяжелой рукой. Боль была острой, но она странным образом подпитывала моё возбуждение.

Это было унизительно. Лежать в позе провинившегося ребенка на коленях у пациента, с собственным бельем во рту, пока он выбивает из меня дурь… Но сквозь его ледяной, назидательный тон просачивалось нечто, что заставило мое сердце пропустить удар. Ревность. Дикая, первобытная, неконтролируемая ревность мужчины, который боится потерять то единственное, что вернуло его к жизни. Его «сука» звучало почти как признание в любви в его искаженном мире.

«Он меня ревнует? По-настоящему?» — эта мысль прошила мое сознание яркой, ослепляющей молнией.

В этот момент во мне родилась крохотная, почти безумная надежда. Если в нем живет такая ревность, значит, я для него — не просто «удобная дырка» для сброса напряжения. Значит, он начинает что-то чувствовать, сам того не осознавая. Именно эта надежда заставляла меня лежать смирно, принимая его суровое наказание. Я была готова терпеть любую боль, лишь бы стать для него единственной реальностью, лишь бы вытеснить ту кареглазую тень из его блокнота навсегда. Я хотела быть его единственным светом и его единственной тьмой.

Наконец, Ян остановился. Его тяжелое, рваное дыхание обжигало мою обнаженную спину. Я почувствовала, как его горячие губы коснулись горящей, избитой кожи. Он начал целовать мои ягодицы — медленно, трепетно, почти нежно, словно беззвучно извиняясь за свою вспышку ярости.

— Моя… — хрипел он, и в его голосе теперь отчетливо слышалась скрытая мольба. — Ты не можешь так со мной поступать, Роза. Ты не должна даже смотреть на других. Я этого, блядь, не вынесу. Не заставляй меня снова становиться тем животным, которым я был пять лет назад.

По телу бежала крупная дрожь. Наслаждение смешивалось с остаточной болью, создавая невероятный, пьянящий коктейль чувств. Ян целовал нежно, бережно, поднимаясь выше по позвоночнику, слизывая капельки пота. Его губы были как заживляющий бальзам на раны, которые он сам же и нанес минуту назад.