Страница 17 из 70
Глава 8
Ян Костылев.
Я остался на скамейке один. Тишина сада, еще минуту назад наполненная рваным дыханием Розы и шорохом одежды, теперь казалась непривычно легкой, почти стерильной. Я откинулся на жесткую деревянную спинку, раскинул руки в стороны и подставил лицо жадному весеннему солнцу. Оно светило так ярко, будто пыталось ослепить меня, выжечь всё то темное, что скопилось внутри за годы изоляции.
Закрыл глаза. Тепло лучей приятно покалывало кожу, пытаясь пробиться сквозь мой внутренний лед. На губах всё еще ощущался вкус её поцелуев — лаванда, дешевая гигиеническая помада и что-то неуловимо сладкое, девичье, напоминающее аромат цветущего сада после грозы. Внизу живота медленно, нехотя затихала тяжелая, тягучая пульсация.
Казалось бы, наслаждайся, Костылев. Ты только что получил то, о чем грезил в самые темные, бессонные ночи. Но в ту же секунду из самых потаенных углов сознания выползла она. Холодная, скользкая, как змея, Совесть. Она обвила шею и сдавила горло, не давая вздохнуть.
«Ты не имеешь права, Ян», — прошипел ядовитый внутренний голос. — «Ты не имеешь права жмуриться от удовольствия. Ты должен гнить, страдать и захлебываться в собственной желчи за то, что сотворил с Тасей. Каждое твоё мгновение счастья — это плевок в её сторону».
Рядом с Розой я на мгновение перестал чувствовать привычную, разъедающую боль. И это пугало меня до усрачки. Страдание было моим единственным связующим звеном с прошлым, моим искуплением, моим персональным крестом. Если я перестану мучиться, значит, я окончательно предал память о Тасе. А это было недопустимо.
— Это просто голод, — прохрипел я в пустоту, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Пять лет в бетонном мешке. Без бабы. Любой бы на моем месте поплыл от первой встречной юбки.
Я судорожно пытался выстроить логическую цепочку, чтобы не сойти с ума от этого когнитивного диссонанса. Роза? Да, хорошенькая. Да, рыжая бестия, которую хочется зацеловать до потери сознания и вжимать в стену, пока она не забудет собственное имя. Но она — лишь средство. Физиологический инструмент для сброса накопленного напряжения.
Она сама согласилась на этот формат. Никаких розовых соплей, никакой любви, никаких обещаний «долго и счастливо». Практика закончится через три недели, она заберет свой синий диплом, уйдет в какую-нибудь стерильную городскую больницу, и всё встанет на свои места. Я снова останусь один в своей клетке, а она найдет себе нормального парня, который не видит по ночам призраков. Это успокаивало. Это была безопасная, рациональная сделка.
А её «влюбленность»? Глупости. Молодая, гормоны играют через край, романтика запретного плода и опасного пациента. Ей просто нужно погулять, натрахаться со мной до изнеможения, и мозги у неё встанут на место. Она поймет, что я не романтический герой, а сломанный, неисправный механизм, и сама сбежит, сверкая пятками. Так будет лучше для всех.
— Красиво работаешь. Даже завидно немного.
Голос раздался совсем рядом, заставив меня резко дернуться. Я мгновенно подобрался, как взведенная пружина, и обернулся, готовый либо бить наповал, либо защищаться.
На краю моей скамейки, как ни в чем не бывало, сидел парень. На вид мой ровесник или чуть младше, одетый в стандартную больничную пижаму, которая висела на нем мешком. Бледный, с тонкими, почти аристократическими чертами лица и какими-то чересчур спокойными, глубокими глазами. В руках он держал потрепанный томик Достоевского.
— Ты еще кто такой? — прорычал я, чувствуя, как внутри закипает привычная, защитная агрессия. — И как давно ты тут торчишь, тень хренова?
Парень невозмутимо заложил страницу пальцем и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни тени того брезгливого осуждения, которое я привык видеть у персонала, ни забитого страха. Только чистое, почти детское любопытство и легкая, едва заметная усмешка в уголках губ.
— Давно. Еще когда ты ей пуговицы расстегивал, — он кивнул в сторону тропинки, по которой ушла Роза. — Не переживай, я не из тех, кто бежит стучать доктору. Просто… впечатляет. Ты первый здесь, кто действительно живет, а не просто перерабатывает кислород в углекислый газ.
— Пошел нахер, — отрезал я, отворачиваясь к солнцу. — Вали в свой корпус, пока я тебе этот учебник в глотку не запихал.
— Грубо, — хмыкнул он, даже не шелохнувшись. — Я Лев. И я тут надолго, так что привыкай к соседям. Мы в этом зверинце в одной лодке.
Я снова посмотрел на него, внимательнее. В нем не было ничего от типичного «пациента» — ни слюней, ни безумного блеска в глазах, ни заторможенности от нейролептиков.
— За что закрыли? — спросил я, сам не зная зачем. Видимо, потребность в человеческом общении после пяти лет звенящей тишины была сильнее моего желания быть угрюмым затворником.
Лев горько усмехнулся и захлопнул книгу.
— По «просьбе» очень любящих родственников. Знаешь, как это бывает? Дедушка оставил приличное наследство: контрольные пакеты, недвижимость в центре, счета в офшорах. А я — прямой наследник. Дядя с тетей решили, что я слишком «опасен для общества», чтобы распоряжаться такими деньгами. Пара подписей нужных врачей, пара инсценированных нервных срывов на публике — и вуаля. Я здесь, в «Асмане», а они делят мои бабки и выбирают обивку для нового «Майбаха».
Он замолчал, глядя на старые, узловатые деревья сада. В этом подвале человеческой несправедливости мы с ним были в чем-то похожи. Оба заперты, оба вычеркнуты из жизни, только причины разные: у меня вина, у него — жадность других.
— Ян, — коротко бросил я, нехотя протягивая руку.
Он пожал её. Хватка у него была неожиданно крепкой и сухой.
— Рад знакомству, Ян. Кстати, медсестричка твоя — огонь. Искренняя. Ты бы поосторожнее с ней. В таких местах стены имеют не только уши, но и камеры в самых неожиданных местах. Не подставляй её под увольнение.
Я промолчал, снова закрывая глаза. Солнце всё еще грело, но теперь к этому теплу добавилось странное, давно забытое чувство сопричастности. Кажется, в моем герметичном аду появился первый живой человек.
За последние несколько дней мой мир, раньше ограниченный четырьмя стенами и бесконечным самобичеванием, опасно расширился. Рядом с Львом время перестало быть вязким болотом. Мы сблизились на удивление быстро — видимо, общая участь изгоев сближает лучше любого группового психотренинга. Лев оказался чертовски эрудированным парнем, и, к моему собственному шоку, он стал моим первым настоящим другом за всё это время.