Страница 18 из 70
Я даже решился на то, чего не делал никогда — приоткрыл перед ним завесу своей личной преисподней. Рассказал, как оказался здесь, про тот роковой день, про Тасю. Я ждал чего угодно: криков «монстр», отвращения, вызова охраны. Но Лев просто выслушал, глядя на свои бледные руки, а потом спокойно произнес:
— Ты сам себя наказал так, как ни один суд не сможет, Ян. А я не Бог и не прокурор, чтобы вешать на тебя ярлыки. Ошибка не определяет всю жизнь, если ты готов её осознать.
После этих слов я впервые за пять лет почувствовал, что с моих плеч сняли пару килограммов невидимых, ржавых цепей.
Сейчас мы сидели в холле на втором этаже, где обычно собирались «тихие» больные. Между нами на низком пластиковом столике стояла шахматная доска. Я задумчиво вертел в пальцах черного коня, лениво оглядывая стерильное, пропитанное запахом хлорки пространство коридора.
— Посмотри на Петровича, — усмехнулся Лев, едва заметно кивая в сторону стеклянного кабинета главврача. — Ходит, сияет, как начищенный чайник. Уверен, он уже набрасывает план диссертации о твоем «чудесном исцелении под воздействием трудотерапии». А санитары? Ты видел выражение лица того громилы у входа, когда мы мимо проходили? Он до сих пор ждет, что ты вцепишься ему в глотку при первой возможности.
— Пусть ждет, — хмыкнул я, передвигая фигуру. — Чем больше они меня боятся, тем меньше лезут с дурацкими вопросами и проверками. Медсестры вообще отдельная тема. Смотрят так, будто я редкий экспонат в кунсткамере, который внезапно начал подавать признаки интеллекта.
Лев замолчал, сделал свой ход и, не поднимая глаз от доски, вкрадчиво спросил:
— Слушай, а как вы с Розой вообще докатились до жизни такой? В смысле, как вы перешли от «приема лекарств строго по расписанию» к тому, что я видел в саду?
Я пожал плечами, чувствуя, как при одном упоминании её имени по телу проходит легкий, щекочущий электрический разряд. Скрывать от Льва правду уже не было никакого смысла.
— Всё началось с того, что я чуть не придушил её со спросонья. Реально, руки на шее смыкал, думал — враги прорвались. Потом второй раз хотел прибить, когда она в мои записи полезла… Но, знаешь, в какой-то момент я понял, что трахнуть эту чертовку мне хочется в миллион раз сильнее, чем убить. Она… она живая, понимаешь? В этом царстве мертвых она единственная, кто пахнет жизнью.
Говоря о ней, я сам не заметил, как мои губы растянулись в какой-то странной, непривычной для моего лица улыбке. Перед глазами всплыли её расширенные зрачки, россыпь веснушек на носу и этот сумасшедший, ведьминский зеленый цвет глаз. Вкус её губ до сих пор преследовал меня, стоило лишь на секунду расслабиться и прикрыть веки.
Лев посмотрел на меня с нескрываемой, доброй завистью и негромко рассмеялся.
— Ну, брат, везет тебе даже в дурке. Нашел себе музу среди капельниц. Может, присоветуешь мне, как тут какую-нибудь медсестричку из ночной смены закадрить? А то я тут скоро плесенью и мхом покрыться успею.
Я хмыкнул, бросив мимолетный взгляд в сторону поста, где обычно дежурили медсестры.
— Попробуй. Только выбирай ту, что попроще. С Гранской ты бы не сдюжил — она кусается.
— Не, — Лев покачал головой, всё еще улыбаясь. — Такая больная на всю голову только одна на всю область, и она, кажется, уже плотно и безнадежно занята тобой.
Я согласно кивнул, принимая этот факт как данность. Да, Гранская была уникальным, невозможным экземпляром. Мой взгляд невольно зацепился за её рыжую макушку. Она сидела на посту, низко склонившись над какими-то журналами. Такая смешная, когда сосредоточенная — кончик языка чуть прикушен, левая бровь забавно нахмурена. Она никого не замечала вокруг, полностью погруженная в свою бумажную волокиту, и это созерцание приносило мне странное, почти мирное, несвойственное мне удовольствие.
Но идиллия лопнула в одно мгновение, как мыльный пузырь.
К посту подошел какой-то парень. Высокий, плечистый, в форме санитара из соседнего блока. В руках он держал небольшой, но яркий букет весенних цветов. Они начали о чем-то говорить, и я увидел, как Роза подняла голову. Она улыбнулась ему. Той самой искренней, светлой, лучистой улыбкой, которую я по своей наивности считал своей исключительной привилегией. Она что-то ответила, кокетливо поправив выбившуюся прядь волос, и — я не поверил своим глазам — приняла цветы, прижимая их к лицу.
В ту же секунду мир вокруг меня почернел, будто кто-то выключил свет.
В груди взорвалась сверхновая из чистой, дистиллированной ярости. Тьма, которая дремала внутри, взвилась на дыбы, застилая глаза кровавой пеленой. Ревность, жгучая, первобытная и иррациональная, ударила в голову, вымывая остатки здравого смысла. Мне захотелось сорваться с места, перепрыгнуть через этот чертов шахматный стол и вырвать этому ублюдку руки вместе с его веником. Как он смеет на неё так смотреть? Как она смеет ему улыбаться после того, что было между нами?
Я уже начал подниматься, мои пальцы с такой нечеловеческой силой впились в край стола, что дешевое дерево жалобно треснуло. Фигуры на доске посыпались, черный король покатился по полу, но мне было плевать.
— Ян! Ян, стой, твою мать! — Лев среагировал мгновенно, будто ожидал чего-то подобного.
Он мертвой хваткой вцепился в мой локоть, буквально повиснув на моей руке всем своим весом.
— Сядь, придурок! Сядь немедленно! Ты сейчас всё испортишь, всё, чего мы добились! — зашипел он мне в самое ухо, его голос дрожал от напряжения.
Я дернулся, пытаясь стряхнуть его, как назойливое насекомое, но Лев, несмотря на свою видимую худобу, держал крепко, отчаянно. Он буквально потащил меня назад, в сторону моей палаты, подальше от поста и этого проклятого букета. К счастью, персонал в конце коридора был занят обсуждением обеда, и наш короткий, яростный маневр остался незамеченным.
Как только дверь палаты захлопнулась с глухим стуком, Лев с силой толкнул меня на кровать.
— Ты что, совсем берега попутал⁈ — он стоял передо мной, тяжело дыша, лицо его было бледнее обычного. — Ты видел себя со стороны? У тебя глаза были как у серийного убийцы на выгуле. Если бы ты сейчас туда дернулся, тебя бы не в палате заперли, Ян. Тебя бы в карцер под вязками упекли и обкололи бы так, что ты бы родную мать не узнал!
Я сидел на краю кровати, сжимая голову руками так, что кости черепа ныли. Виски пульсировали в такт ударам сердца, в горле стоял кислый вкус желчи.
— Этот урод… он к ней лез. Он притащил ей цветы, Лев. Он смотрел на неё, как на свою собственность.