Страница 14 из 70
— Вот и отлично! Розочка, дорогая, — окликнул он её, заставив вздрогнуть. — Сопроводите Яна Константиновича в сад. Ему нужно подышать, а я не могу доверить нашего самого важного пациента кому попало. Погуляйте там часик, не меньше.
Я увидел, как она замерла. Папка едва не выскользнула из её онемевших пальцев. Когда она медленно подняла взгляд и увидела меня — чисто выбритого, стоящего вне своей «клетки», — в её зеленых глазах пронеслось всё: жгучая обида, праведная злость, растерянность и какая-то глубокая, загнанная внутрь боль. Она явно хотела отказаться, сбежать, провалиться сквозь линолеум, но против прямого распоряжения начальства не попрешь. Роза лишь коротко, официально кивнула, поджала свои искусанные губы и сухим жестом указала в сторону выхода.
Мы вышли на закрытую территорию клиники. Сад здесь был что надо: старые, раскидистые деревья, кусты жасмина, которые уже начинали цвести, наполняя воздух сладким ароматом, и куча уединенных скамеек. Я намеренно шел вперед, углубляясь в самую гущу, туда, где ветки переплетались так плотно, что полностью скрывали нас от окон клиники и лишних глаз. Роза плелась сзади, как на эшафот, сохраняя дистанцию в пару метров.
Когда мы отошли на приличное расстояние, она молча, с какой-то обреченностью рухнула на ближайшую скамью, демонстративно отвернувшись от меня к кустам. Всем своим видом она показывала, что я для неё — пустое место, неприятный шум на фоне природы. Игнор? Ладно, Гранская, поиграем в тишину, раз ты так хочешь.
Я медленно обошел лавочку со спины, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. Навис над ней, чувствуя, как от её волос тянет этой гребаной, сводящей меня с ума лавандой. Склонившись почти к самому её уху, я легонько, почти невесомо, одними зубами прикусил её за плечо через тонкую ткань блузки. Роза замерла, как вкопанная, перестав даже дышать.
— Послушай меня внимательно, рыжая, — прошептал я ей прямо в затылок, обжигая кожу дыханием. Моя ладонь легла ей на плечо, и я почувствовал, как её тело мелко, едва заметно бьет дрожь. — Про то дерьмо, что я наговорил тогда в палате… Я был неправ. Вел себя как последний, конченый ублюдок. Мне нет оправданий.
Я начал медленно, осторожно, прося прощения каждым движением, целовать её в шею, поднимаясь всё выше к чувствительной коже за ухом. Кожа у неё была нежная, прохладная, пахнущая весной. Я коснулся губами её скулы, обжег дыханием мочку, чувствуя, как её ледяное сопротивление медленно, слой за слоем, плавится под моим напором.
— Просто… мне сорвало крышу, — я зарылся носом в её рыжие волосы у самого виска, жадно вдыхая запах. Блядь, как же мне безумно нравился этот запах. Он прочищал мои зашлакованные мозги лучше любой терапии. — Я не хотел тебя унижать. Клянусь. Ты — единственное яркое, живое пятно во всем этом сером, пропахшем лекарствами гадюшнике. Единственное, что заставляет меня чувствовать себя не просто трупом.
Я замер, прижавшись лбом к её голове, закрыв глаза.
— Если ты меня еще не окончательно возненавидела… я бы хотел продолжить нашу маленькую, опасную шалость. В этих стенах. Только ты и я. На моих жестких условиях, Роза. Без копания в моем прошлом. Без вопросов, на которые нет ответов. Но с этим…
Я снова поцеловал её в висок, чувствуя, как внутри ворочается что-то теплое, незнакомое и чертовски опасное. Привязанность для меня — это яд, медленный и верный, но сейчас, глядя на её профиль, я был готов осушить этот кубок до самого дна.