Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 13 из 70

Глава 6

Ян Костылев.

Я открыл глаза и сразу же зажмурился от резкой боли в глазницах. Какого хера здесь так светло?

Впервые за черт знает сколько времени я заметил, как в панорамное окно нагло бьют прямые солнечные лучи. Они не просто светили — они бесцеремонно препарировали мой стерильный склеп, высвечивая каждую пылинку, танцующую в воздухе, каждую царапину на пластике стола. И тишина. Не та привычная, давящая, звонкая тишина, от которой хочется вскрыть вены тупой ложкой, а какая-то… звенящая, пустая, лишенная привычного ритма.

Дверь скрипнула. В палату, едва дыша, вползла очередная «мышь» в белом халате — кажется, её звали Лена или Света, я не запоминал. Она смотрела на меня с таким запредельным, животным ужасом, будто я прямо сейчас собирался вырвать ей кадык и сожрать его на завтрак. Девушка молча, трясущимися руками оставила пластиковый стаканчик с таблетками на тумбе и вжала голову в плечи, ожидая вспышки ярости или летящего в стену стакана.

Я так же молча взял лекарства и выпил их залпом, даже не поморщившись от горького послевкусия. Никаких криков. Никаких летающих подносов. Медсестра выдохнула с таким облегчением, что, казалось, сейчас взлетит под потолок от избытка чувств, и пулей вылетела из палаты. Свалила — и слава богу.

День тянулся мучительно, как жеваная резина, застревающая в зубах. Я заставил себя встать и зайти в душ. Вид в зеркале был паршивый, если не сказать больше: заросший, как леший в сибирской тайге, щетина колючая, взгляд мутный, подернутый пеленой апатии. Пять дней я не мылся и не брился, маринуясь в собственной концентрированной ненависти к себе и всему миру.

Я тщательно побрился, стараясь не задевать свежие багровые корки на щеке — мои недавние «подвиги». Переоделся в чистую серую пижаму. Вроде человек, внешне почти нормальный, а внутри всё равно — выпотрошенный кусок гниющего мяса.

Нужно было занять тело, чтобы мозг перестал подкидывать картинки того, что я наговорил Розе.

Я упал на пол. Ладони уперлись в прохладный линолеум.

Раз, два, три… Пятьдесят… Семьдесят.

Встал. Сжал кулаки до хруста в костяшках. Бой с тенью — единственный противник, который всегда остается со мной, который знает все мои слабые места. Резкие выпады, удары в пустой воздух, увороты. «Тень» не сопротивляется, но и не исчезает, она просто копирует каждое моё движение, издеваясь. Снова на пол — отжимания на пальцах. Снова ходьба по периметру: четыре шага к окну, четыре обратно к двери. Клетка, сука, она и в самой дорогой частной клинике остается клеткой, если ключи от неё — у тебя в голове.

Еда, короткий тревожный сон, гребаные химические колеса — и всё по кругу.

Прошло три дня. Роза больше не появлялась.

Я места себе не находил. Метался по палате, как запертый в тесном вольере волк, и материл себя последними словами, которые только знал. В голове набатом крутилось то дерьмо, которое я на неё вылил в тот вечер. «Сучка на течке», «удобная дырка»… Блядь, я же так не думал. Ни секунды так не думал. Наоборот, эта рыжая бестия проросла во мне так глубоко и внезапно, что выдирать её теперь — только с мясом, только через живое.

Меня пугало до дрожи то, как сильно она мне нравилась. Её нелепые веснушки, её идиотская, почти детская вера в людей, её запах лаванды и чистоты. Я не хотел привязываться. Я боялся этого больше, чем смерти. Не хотел, чтобы эта светлая, чистая девочка любила такого морального выродка, как я. Мне по самое горло хватило того, что я сотворил с Тасей. Тася — это мой крест, моя вечная, незаживающая боль, моё единственное «навсегда», которое я сам и разрушил.

Но с Розой я поступил как последний гондон. Унизил её просто за то, что она посмела проявить доброту к монстру. И это нужно было исправлять. Не из-за великой любви — из-за жалких остатков той сраной мужской чести, которую я еще не окончательно проебал за эти пять лет.

Я долго стоял у двери, тупо глядя на металлическую ручку. Ладони мгновенно вспотели. Пять лет я не выходил за этот порог добровольно, не считая конвоируемых прогулок. Пять лет я наказывал себя этими четырьмя стенами.

— Хватит сычевать, Костылев. Живи или сдохни, — прохрипел я сам себе, не узнавая собственного голоса.

Выдохнул. Резко дернул ручку на себя и впервые за пять лет покинул свою добровольную одиночку по собственной воле.

Коридор встретил меня непривычной прохладой и слепящим светом люминесцентных ламп. Я шел, буквально кожей чувствуя на себе ошарашенные, почти суеверные взгляды персонала. Плевать. Мне нужно было найти её.

Найти и хотя бы попытаться не быть законченным мудаком. Хотя бы один гребаный раз в жизни сделать что-то правильно.

Я шел вперед, и каждый шаг отдавался в затылке тяжелым набатом. Мимо проносились медсестры, испуганно вжимаясь в стены и пряча глаза — еще бы, местный легендарный «псих-аристократ» сорвался с цепи. На повороте у ординаторской я чуть не снес главврача.

Александр Петрович замер, смешно поправляя очки на переносице. В его глазах за секунду отразилась целая гамма чувств: сначала чистый, незамутненный шок, а потом такая искренняя, почти отеческая радость, что мне стало тошно от собственной никчемности.

— Ян Константинович! — он буквально просиял, как начищенный пятак. — Невероятно. Вы сами вышли. Это… это огромный, колоссальный прогресс, мой дорогой. Знаете, в вашем состоянии свежий воздух — лучшее лекарство, которое не купишь ни в одной аптеке. Я настоятельно, понимаете, настоятельно советую вам немного прогуляться по периметру, в нашем саду. Весна сегодня просто чудесная. Это поможет разогнать кровь и лишние мысли.

Я уже открыл рот, чтобы послать этого доброго мужика со всеми его дельными советами по известному пешему эротическому маршруту, но слова застряли в глотке, превратившись в ком. По коридору навстречу нам шла она.

Роза. Моя рыжая бестия была полностью погружена в какую-то папку с историями болезней, не замечая ничего и никого вокруг. Вид у нее был замученный, под глазами залегли тени, но она всё равно была, сука, невыносимо притягательной в этом своем рабочем халате.

— Знаете, доктор, вы чертовски правы, — я перехватил взгляд главврача, криво усмехнувшись. — Я как раз только что подумал, что мне не помешает проветриться. Прямо сейчас.

Александр Петрович просиял еще сильнее, заметив приближающуюся Розу. Он прямо-таки лучился энтузиазмом.