Страница 12 из 70
Когда я вошла в десятую палату, в нос ударил запах застоявшегося воздуха, пота и чего-то острого, металлического. Ян сидел у окна в своей неизменной, застывшей позе. Он даже не шевельнулся на скрип двери, продолжая изучать серую пустоту за стеклом. По всей палате — на смятой кровати, на полу, у его босых ног — валялись сотни вырванных листков из блокнота. Это были новые портреты. Та же девушка, те же волосы, но теперь её лицо на каждом наброске было искажено немым криком или безутешным плачем.
Глядя на эти рисунки, я почувствовала такой мощный, ядовитый укол ревности, что на миг перед глазами потемнело. Она владела каждой его мыслью даже спустя годы разлуки. Она была его личным, неизлечимым проклятием.
— Ян Константинович, — я постаралась, чтобы мой голос звучал профессионально, холодно и ровно, хотя руки ходили ходуном, когда я устанавливала металлический штатив для капельницы. — Вам нужно лечь. Доктор назначил курс, вы и так пропустили слишком много приемов.
Он промолчал. Ни один мускул не дрогнул на его осунувшемся лице. Я подошла ближе, разматывая резиновый жгут.
— Пожалуйста, Ян. Это поможет вам просто уснуть, вам станет легче. Давайте я просто поставлю иглу, закреплю пластырь и я сразу уйду. Я не буду вам мешать, обещаю.
Ян продолжал игнорировать мое присутствие, словно я была надоедливым насекомым, чье жужжание просто нужно переждать. Эта его ледяная тишина давила на меня сильнее, чем крики в архиве.
— Ян, я к вам обращаюсь! — я не выдержала и сорвалась на резкий, почти истеричный тон, отчаянно пытаясь пробить его броню. — Хватит вести себя как капризный ребенок. Это ваше здоровье, ваша жизнь…
Внезапно он медленно, пугающе плавно встал с кресла. Спокойно, без лишних эмоций, он начал одну за другой расстегивать пуговицы своей серой пижамной рубашки.
— Что… что вы делаете? — я запнулась на полуслове, невольно отступая назад и едва не повалив штатив.
Ян небрежно сбросил рубашку прямо на пол, на лица нарисованной девушки, и потянулся к завязкам штанов, глядя мне прямо в зрачки — тяжелым, мертвым, выжигающим взглядом.
— А ты разве не за этим пришла, Гранская? — его голос сочился концентрированным ядом. — К чему эта дешевая прелюдия с капельницами и заботой? Мы же оба знаем, что ты у нас безотказная. Прибежала за своей очередной порцией, как сучка на течке? Давай, чего замерла? Раздевайся, обслужи пациента, раз уж ты так настойчиво напрашиваешься в мою постель.
— Замолчите… пожалуйста, замолчите, — прошептала я, чувствуя, как лицо обдает жаром от чудовищного, невыносимого унижения.
— А что, правда глаза колет? — он шагнул ко мне, нависая своей мощной фигурой, его лицо исказилось в презрительной, изломанной ухмылке. — Ты правда думаешь, что ты для меня особенная? Думаешь, я вижу в тебе личность или женщину? Ты для меня просто удобная, теплая дырка, Роза. Дешевый, доступный способ сбросить физическое напряжение, когда в голове становится слишком шумно от настоящего. Ты такая же жалкая и пустая, как вся эта клиника. Иди поищи себе Федю, Петю, Таху, может они оценят твой «героизм» и самопожертвование, а мне от одного твоего вида тошно.
Первая слеза сорвалась и обожгла щеку, оставляя на ней влажный след. Он бил наотмашь, точно зная, куда метить, понимая, как глубоко я в него влюблена.
— Ты ничтожество, Ян… — выдохнула я сквозь спазм в горле, глотая рыдания.
— Верно. Я монстр, — он злобно оскалился, сокращая дистанцию до предела. — А ты — просто глупая, дешевая подстилка, которая возомнила себя великой спасительницей падших душ. Убирайся. Живо. Пока я не сделал что-то, о чем ты будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.
Я не выдержала. Бросив штатив с зазвеневшим стеклом, я вылетела из палаты, захлебываясь беззвучными слезами. В коридоре я едва не сбила с ног дежурную медсестру, которая испуганно отшатнулась.
— Замените меня… — прохрипела я, яростно вытирая лицо тыльной стороной ладони. — К десятой палате… я больше не подойду. Никогда. Слышите? Ни за что на свете! Пусть сдыхает там один!
Я бежала прочь, в раздевалку, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. Больше видеть его я не хотела. Моя любовь к нему в этот момент казалась мне самым позорным, самым грязным и унизительным пятном в моей жизни, которое невозможно отмыть никакими слезами.