Страница 35 из 248
Преимущество «запретителей» перед демократами и верующими других конфессий состояло в самоуверенности, в убежденности в справедливости своих идеалов и в простоте их проповеди. В отличие от других, живших в сомнениях и в признании сложностей, они преспокойно запрещали своим женщинам получать образование и работать, держали их взаперти, принуждая рожать детей и стряпать. Демократы были уверены, что это мракобесие не может не исчезнуть в мире, где побеждает наука, логика и технология. Но они заблуждались. Движение «запретителей» росло и ширилось, особенно среди противников прогресса. Сначала оно охватывало самые неимущие слои, видевшие в нем свой реванш, а потом распространилось на интеллектуальные круги, усмотревшие в насилии и в простоте некий новый проект будущего.
Одна за другой демократические страны становились на колени, уступали, переходили под иго людей этой простой веры. Не оказывая им прямого сопротивления, они продолжали спорить и ссориться между собой по вопросу наилучшего способа остановить эту напасть. Такого способа не нашлось. Еще держались последние очаги сопротивления, но страх уже властвовал повсюду. Все правила диктовали теперь «запретители». Люди переходили в их веру, чтобы жить в мире или просто спастись. Потом они приняли учение «запретителей». Женщины покорились мужчинам, мужчины – своему главе, который имел над ними полную власть. Никто уже не отваживался высказывать собственное мнение, никто не смел учиться чему-либо, кроме той самой религии, собственное мнение попало под запрет. Всем приходилось бесконечно молиться в положенные часы, на пытавшихся уклониться от молитв быстро доносили соседи.
– Почему так получилось? – спрашивает кто-то из детей.
– У демократов были вопросы, а у «запретителей» ответы. Когда от демократии остались только мелкие очаги, где фанатики продолжали устраивать свои слепые покушения, истинный предводитель «запретителей» сбросил, наконец, маску. Он оказался не командиром одной из вездесущих террористических ячеек, а одним из высших руководителей богатейшей сырьевой державы, всегда заявлявшей о поддержке демократии. В запретительной системе двоедушие считалось военной хитростью.
Этот руководитель заявил, что впредь он будет единственным глашатаем религиозной истины, и установил во всем мире свою диктатуру. Для этого он создал иерархию вождей высшего и второстепенного калибра, преданных лично ему. Закон диктовала полиция, политическая и религиозная. Всему населению запрещались любые удовольствия, зато он сам, его семья и вся его родня жили в роскоши и разврате, купаясь в золоте. Себе они ничего не запрещали.
– Они продолжали летать, ездить без лошадей и зажигать свет без огня? – звучит вопрос.
Старик откашливается, чтобы дать правильный ответ.
– «Запретители» преследовали ученых и инженеров из опасения, как бы те не изобрели новое оружие сопротивления. Любой, похожий на интеллектуала, подвергался смертельным пыткам, чтобы не получила распространения теория, заведомо признанная подрывной. «Запретители» стали швырять в костры научные книги, уничтожать «чуждые» произведения искусства. Гибли врачи, по большей части демократы, считавшиеся колдунами, из-за недостатка медицинской помощи распространялись эпидемии. Отменив образование для женщин, технологии и медицину, «запретители» взялись за путешествия, музыку, телевидение, книги, даже птицам нельзя было больше петь, ведь их пение считалось конкуренцией призывам на молитву… «Запретители» переписали под себя историю, наложили запрет на любые развлечения, кроме обязательного присутствия на казнях, устраиваемых на стадионах. Всюду властвовал страх.
– Как же выжили мы? – спрашивает детский голос.
– Тиран умер от старости, его сыновья передрались между собой в погоне за властью. Не стало ни сильной армии, ни единой религиозной полиции. Теократическая империя развалилась. Бывшие офицеры превратились в разбойничьих атаманов. Там и сям хозяйничали самостоятельные банды. Правилом стало «убей, иначе убьют тебя». Некоторые, не желавшие, как наши старики, признавать право сильнейшего, бежали из городов, прятались в лесах, подальше от солдатни, фанатиков и разбойников. Поэтому мы до сих пор здесь, поэтому я могу поведать вам вашу историю.
– Я бы все отдал, чтобы подержать в руках книгу, – признается кто-то из детей. – Вот бы узнать, как человек взлетел в небо, подобно птице, поговорить на расстоянии, получить свет без огня…
Я не верю своим ушам.
Другие боги-ученики узнают вместе со мной о событиях, происходивших с 2035 по 2222 год. Мы недоверчиво переглядываемся. Неужели настолько просто опрокинуть в архаику успешную цивилизацию?
– Почему, по-вашему, захирела эта планета? – спрашивает Кронос.
– Из-за диктатуры религиозного тирана, – отвечает один из нас.
– Это только симптом. Жду от будущих богов большей глубины.
– Демократы воображали, что демократия сильнее фанатичной веры. Когда они очнулись, было уже поздно. Они недооценили противника.
– Уже лучше.
– Демократы привыкли к удобствам, обленились, расхотели драться.
– Неплохо.
Все начинают говорить одновременно, спеша изложить свои версии. Кронос требует жестом, чтобы мы отвечали по очереди. Руку вскидывает Эдмонд Уэллс.
– Слишком велик был разрыв между самыми образованными и большей частою населения. Элита прогрессировала все быстрее, а у большинства не было никакого понятия об устройстве машин, которыми оно ежедневно пользовалось. К чему поднимать потолок, когда проваливается пол?
– Их тревожил собственный успех. Они не могли его осознать. Неудача возвращала их в понятный, спокойный мир, мир прошлого, – говорит Сара Бернар.
– Можно подумать, что плохие ученики обрубили все надоевшие им связи, чтобы спокойно пребывать среди посредственностей, – высказывается Гюстав Эйфель.
– Постепенная утрата свободы мышления, отказ от прогресса, от всех знаний, от равенства полов, вручение своей судьбы самых отсталым и циничным во имя принципов… равенства, – формулирует Вольтер.
– Чрезмерная оторванность от природы, – добавляет Руссо.
– Потеря чувства красоты, – вторит ему Ван Гог.
– Опора на технологии. Уверенность, что наука сильнее религии, – замечает Сент-Экзюпери.
– Сомнение в науке и уверенность в религии, – уточняет Этьен де Монгольфье.
– Все потому, что религия неоспорима, а наука целиком соткана из вопросов.