Страница 32 из 95
Глава 8
Иван не знал, что и думать.
Под его растерянным взглядом Старейшина сов отошел к краю леса и взмахом руки призвал себе в ладонь деревянный гребень. Одновременно с этим деревья вокруг поляны на секунду замерцали и будто хором выдохнули, спугнув взметнувшихся птиц. Старший сокол и старший орел что-то коротко сказали своим ученикам и улетели, после чего Коля ушел в конюшню, а Леня, с непонятным выражением лица быстро глянув на Ивана, медленно направился к избе.
Старейшина воробьев обнял Воробушка, кивком указал на Ивана и, обратившись, тоже улетел.
Воробушек еще несколько секунд постоял не шевелясь, затем шумно вздохнул и подошел к Ивану.
– Можешь встать? – спросил он, протягивая ему руку. Кончики его ушей горели, и он не смотрел Ивану в глаза.
Иван, поколебавшись, взялся за узкую ладонь, но встал сам, понимая, что худому мальчику при всем желании его не поднять. Мышцы ног слегка ныли после пут.
– Я… – неуверенно начал Воробушек, но осекся и закусил губу.
– Так ты все наврал? – вырвалось у Ивана. Он не собирался об этом спрашивать и уж точно не хотел, чтобы это прозвучало так резко, но в его голове царил такой бардак, что язык ухватился за первую попавшуюся мысль.
– Что?.. Нет! – вскинулся Воробушек. – Я не врал! Я просто… Не все сказал… Мне Старейшины приказали, я не хотел, честное слово!.. Но я говорил правду! Не только про оберег с Хранилищем, но и про Посвящение, и про себя…
– Даже что никак дело по душе найти не можешь? – ядовито спросил Иван. – А в скоморохи не пробовал податься? Как ловко ты меня вокруг пальца обвел!
Воробушек отшатнулся, как от удара, и побелел, так что его веснушки стали напоминать просыпанную на скатерть гречиху.
В животе Ивана стало нестерпимо горячо от чувства вины, и он закрыл ладонями лицо и застонал.
– Нет… Я не это хотел сказать…
Убрав ладони за шею, он запрокинул голову к ясному голубому небу и постарался привести мысли в порядок.
Так-то разумом он понимал, что не имел ни малейшего права в чем-то винить Воробушка. Верно бы он поступил, ослушавшись Старейшин? Разве желание оставаться благородным в собственных глазах важнее обязательств перед своими учителями и народом? В конце концов, никто здесь не знал Ивана, он был чужаком, явившимся из другого мира; естественно, что к нему относились с опаской и подозрением, а он своими выходками лишь сильнее их распалил. Конечно, Старейшины хотели узнать, что он за человек и каковы его намерения, ведь в первую очередь их заботит благополучие своих людей. Как и должно быть. Требовать к себе особого отношения, тем более когда ты не сделал ничего, чтобы его заслужить, значит ставить себя выше других, а не это ли ярчайшее проявление высокомерия?
Иван горько усмехнулся. Как там Старейшина сов о нем сказал? Что его самоуверенность и высокомерие убьют его раньше разбойников? К этому было бы справедливо добавить обидчивость и нежелание признавать свои ошибки. А если Иван надеялся за оставшийся год – при мысли, что у него остался
всего
год, сердце холодело и пускалось в испуганный галоп – выучиться ратному делу, ему самое время было не просто засучить рукава, но и вычистить из себя дурь, едва не стоившую ему единственного шанса спасти родных и все Беловодье.
Выдохнув сквозь зубы, он опустил глаза на Воробушка, ссутулившегося, словно в ожидании новых словесных уколов.
– Прости. Ты все сделал правильно. Я на тебя не сержусь… – Он помолчал и признался: – Ладно, может, я немного обижен, но это пройдет.
Воробушек с опаской глянул на него исподлобья, но что-то в лице Ивана заставило его расслабить плечи.
– Ты тоже прости, – сказал он, смущенно потирая правое плечо. – Я правда не хотел этого делать…
– Но должен был, – договорил Иван, кивая. – Все хорошо, что хорошо кончается. Мир? – протянул он ему руку.
Воробушек просиял:
– Мир!
Они схватили друг друга за запястья, и рыжий мальчик довольно зарделся от воинского пожатия.
– Но ты теперь, получается, один из нас! – выпалил он, когда они двинулись в сторону избы. – Мой Старейшина сказал, что ты будешь жить с нами! Еще он сказал завтра привести тебя в дружинный лагерь, чтобы ты показал, что умеешь.
Иван поморщился, потирая грудь. Заметив это, Воробушек сочувственно спросил:
– Сильно он тебя копытами?
– В стойло напротив отбросил, – не стал лукавить Иван. – Хорошо, что я в сено влетел, а не в стену.
– Да уж! – округлил глаза Воробушек. – Но тебе еще повезло, что Булат добряк по натуре, так-то велесских коней, выбравших себе всадников-ратников, учат убивать противников в бою с одного удара.
Иван неуютно сглотнул и покосился в сторону конюшни.
– Я тебе дам мази целебной. До утра, конечно, не пройдет, но с ней все быстрее заживает, – пообещал Воробушек. А заметив взгляд Ивана, понизил голос: – А от Коли пока держись подальше. Он за Булата и сам умрет и никого не пожалеет, поэтому сейчас и слушать тебя не станет. Дай ему остыть.
– Я просто… – начал Иван, снова поворачиваясь к избе, но оборвал себя, встретившись глазами с Леней.
Тот, как оказалось, остановился у крыльца и переводил пристальный взгляд между Иваном и Воробушком, и, если Ивану это не почудилось, выражение лица у него было одобрительное. Воробушек, тоже заметив юного орла, метнулся к нему.
– Леня! Почему все так странно себя вели? О ком говорил Иван? Почему Старейшина Колояр так испугался?
Леня, разом помрачнев, досадливо крякнул и зашел в избу, но Воробушка это не смутило, и он, не сбавляя скорости, порхнул следом за ним в сени.
От следующего его вопроса у Ивана екнуло сердце.
– Это как-то связано с его изгнанным учеником?
Ноги Ивана будто сами собой понесли его в избу.
Леня стоял у стола с насупленным видом, скрестив на груди руки, а Воробушек наскакивал на него совсем как настырная и бесстрашная пичужка:
– Рассказывай! Ты точно все знаешь, я по глазам вижу! Я тогда еще маленьким был, помню лишь, что случилось что-то плохое, и папка нас целую седмицу со двора не пускал, и все взрослые ходили напуганные. А потом вдруг успокоились, но никто нам толком так ничего и не рассказал.
– Потому что детям знать о таком не положено, – прогудел Леня.
– Я уже не ребенок! – воскликнул Воробушек и ткнул пальцем в замершего на пороге Ивана. – А он имеет право знать, если речь правда об ученике Старейшины Колояра!
Уголок рта Лени приподнялся.