Страница 31 из 95
У Ивана упало сердце. Оставались двое Старейшин, и один из них – из рода воробьев, а после того, как он едва не украл оберег Воробушка, ему не стоило и надеяться на их снисхождение.
– Брат Деян? – услышал он вопрос старца.
– Воробьи согласны дать ему шанс, – тягучим, как мед, голосом сказал старший воробей, и Иван, успевший поникнуть, изумленно встрепенулся. Коричневые глаза пожилого мужчины смотрели на него с доброжелательностью и жалостью. – Мы все в его возрасте были глупы, высокомерны и не задумывались о последствиях своих действий. Как взрослые, умудренные и обожженные собственными ошибками, мы должны не осуждать его за неопытность, а учить, наставлять и подсказывать, чтобы он на своем пути совершил их как можно меньше. Он доказал, что у него доброе, верное сердце, и для меня этого достаточно.
Подняв руку и заведя ее себе за плечо, он, не поворачивая головы, ласково похлопал Воробушка по макушке.
Иван медленно повернул голову и встретился взглядом с черными глазами старца-совы. Несколько секунд тот смотрел на него, будто изучал каждый потаенный уголок его души, затем сказал:
– Мы можем научить тебя ратному делу, но сразишь ты атамана и его разбойников или нет – это будет зависеть только от тебя.
В груди Ивана заворочался проблеск надежды.
– Я готов учиться! Пожалуйста, научите меня!
– Однако же, – невозмутимо продолжил старец, – твои деяния не должны остаться безнаказанными, иначе дальнейшая наука не пойдет впрок. А горечь запоминается крепче сладости.
Иван боязливо смотрел, как он подходит и протягивает руку к его шее. Поддев шнурок, Старейшина сов вытянул из-за ворота рубахи мешочек и легонько его ощупал.
– Три желудя, – сказал он. – Два проступка.
Иван закусил губу, чтобы подавить протестующий вопль, пока напоминающие сухие ветки пальцы старца развязывали горло мешочка и медленно наклоняли его вбок. В памяти Ивана зазвенело предупреждение Аксиньи:
«Не расставайся с желудями ни на секунду, иначе их волшебство быстро рассеется. Береги их как зеницу ока. Потеряешь один – проживешь на Той Стороне лишь два года, потеряешь два – только год, а все три – Та Сторона немедля вытолкнет тебя в наш мир».
Первый желудь упал в зеленую траву, осветив ее золотом. Иван, затаив дыхание, смотрел, как сначала его, а затем и сияние второго выроненного из мешочка волшебного желудя начало меркнуть и через считаные мгновения погасло.
Иван перевел взгляд на мешочек в руке Старейшины с последним желудем внутри. Как странно, еще накануне три года в этом мире казались ему непомерно, а главное – бестолково долгим сроком, чтобы обрести силу и разгромить Змея с его войском. Но теперь у него кровь стыла в жилах от мысли, что на спасение родных и всего Беловодья ему остался всего год.
– А я… – прошептал он и запнулся. – Я успею?..
Старейшина сов изогнул белесую бровь.
– Это будет зависеть только от твоего усердия. Но кто именно будет тебя учить – мы али кто другой…
Он снова замолчал, и Иван уже едва сдерживался, чтобы не закричать, что он готов на любое решение, лишь бы оставить позади эту муку ожидания.
– Совы согласны дать ему шанс, – объявил старец, едва заметно улыбнувшись.
От облегчения Иван так обмяк, что едва не завалился на бок. Два голоса «за» и два «против», но Старейшина сов производил впечатление лидера, его слова должны иметь больше веса…
– А потому, – старец внезапно повернулся спиной к Ивану и лицом к лесу, – окончательное решение за тобой, брат Колояр.
Иван растерянно моргнул. Ненадолго стало тихо, затем из-за деревьев послышался хруст ветки и шорох крыльев и на поляну вылетела крупная черная птица с переливающимися на солнце лаковыми перьями. Тяжело взмахнув крыльями, ворон опустился на землю недалеко от старца, распушил бороду под массивным клювом и обратился высоким мускулистым мужчиной, одетым в темные, почти черные одежды удобного, не сковывающего движения кроя, перетянутые на поясе широким кожаным поясом с бесчисленными кармашками с какими-то пузырьками и мешочками. У него были коротко стриженные русые волосы с проседью, загорелое лицо с жесткими чертами, крупный нос с горбинкой и…
Сердце Ивана пропустило удар, а затем забилось так быстро, будто хотело проломить ребра и умчаться в панике прочь. Лицо мужчины пересекала черная полоса от виска к виску, и, заглянув в его серые глаза, Иван словно перенесся на два года назад в прошлое. Ясный солнечный день сменился темной зловещей ночью, на место поляны посреди приветливого леса пришла прорубленная сквозь непроходимую чащу дорога и стоящие на ней повозки царского обоза. В нос ударили запахи дыма и крови, уши затопили звон и лязг, хруст ломающихся досок и крики… Нескончаемые мучительные и испуганные крики… Пока все не заглушили последние слова отца: «Все берите, все забирайте, только не троньте сына! Не троньте Ванюшу, Богом прошу!» Затем ехидная ухмылка на тонких губах и сверкнувшее в неровном свете костра лезвие ятагана…
– Иван! – как сквозь толщу воды донесся до него чей-то окрик.
Иван вдруг понял, что лежит на земле, уткнувшись лицом в траву, и задыхается. Он не мог вдохнуть, шею будто перетянуло бечевкой, и легкие горели, судорожно сокращаясь, моля о воздухе.
Чьи-то сильные руки рывком посадили его – он и не заметил, как освободился от волшебных пут, – и заставили согнуться, так что его голова оказалась между колен.
– Вдох! – скомандовал над правым ухом громовой голос, и Иван не мог не подчиниться.
Он с сипом втянул носом, и это пробило какой-то заслон внутри, и он с жадностью захватал ртом воздух.
Иван не знал, сколько так просидел, просто дыша и ни о чем не думая. Через какое-то время он осознал, что чья-то рука гладит его по спине, и, слегка повернув голову влево, встретился с встревоженными глазами Старейшины сов. Старший воробей успокаивающе растирал ладони Воробушка, который был бледен и смотрел на Ивана круглыми, как блюдца, глазами.
«Когда он успел выйти из-за спины своего Старейшины?» – рассеянно подумал Иван.
Даже Коля теперь смотрел на него, позабыв ненадолго о своем гневе. Повернув голову влево, Иван увидел рядом с собой сидящего на корточках старшего орла. Он хмурился, но без былой холодности. Маячивший позади него Леня не скрывал беспокойства.
– Иван… – начал старец справа, но оборвал себя на полуслове.