Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 102 из 139

Глава 31 Эта невозможная реальность Беверли

Я просыпаюсь на следующий день до полного восхода солнца, когда оранжевые и жёлтые полосы пробиваются сквозь щели моих жалюзи. Я вздрагиваю в кровати и оглядываюсь. Мои простыни сбиты, наполовину свисают с кровати. Мой лифчик брошен у двери. Мой блокнот открыт на полу, разложен, корешком вверх, туда, где его сбили прошлой ночью.

Мысль о прошлой ночи вызывает у меня дёргающуюся улыбку на щеках.

Я помню, как Гриффин стоял на коленях на полу, держа обе мои руки в своих.

— Мне пора, — сказал он и поцеловал внутреннюю сторону моей ладони.

— Иди. — Я отмахнулась от него. — Будь хорошим отцом.

Он усмехнулся, проведя своей бородатой щекой по моей ладони, будто смакуя меня. Я понимала это чувство. Я могла бы оставаться так всю ночь, но вместо этого мы на цыпочках спустились по лестнице, и я смотрела, как он хрустит по двору обратно к своему гаражу. Он обернулся как раз перед тем, как открыть дверь, и помахал мне. Я помахала в ответ, и мы оба вошли в свои дома.

Я уснула намного позже. Я не спала, когда услышала, как мои родители вернулись домой с Робом после того, как забрали его с репетиции. Я слышала, как бабуля тоже вернулась, скрипя по половицам в свою спальню через коридор. Её дверь закрылась не сразу, будто она ждала, что моя откроется, чтобы я рассказала ей о своей ночи. Хотя я никогда не стала бы делиться интимными подробностями ни с кем — особенно с бабулей, — я также не могла заставить себя поделиться этой ночью. Я хотела, чтобы это осталось только между нами. Я хотела держать нас с Гриффином в своих ладонях, как его бородатая щека, касающаяся моей руки. Я перевернулась, зарылась головой в подушку и уснула с запахом его одеколона на простынях.

Теперь я встаю с кровати и залезаю в домашние тапочки. Должно быть, ещё рано, возможно, до того, как папа и мама уйдут на работу. Я выхожу на кухню и замираю, увидев, как Гриффин сыплет кофе в фильтр.

— Би! — зовёт Ава. Она на вязаном коврике, а Стейк вьётся вокруг её спины.

Я улыбаюсь.

— Доброе утро, Эй.

— Привет, Би!

— Привет, Эй.

— Привет, Би!

— Помнишь, она будет делать это вечно, — говорит Гриффин с улыбкой.

Хотела бы я, чтобы мы могли. Но дымка прошлой ночи начинает рассеиваться, когда я вижу разбросанные остатки моих швейных проектов на журнальном столике в гостиной.

Презентация.

Я снова смотрю на него, рассматривая его тёмные джинсы и чёрную фланелевую рубашку. Его волосы спадают на плечи.

Я хочу протянуть к нему руку, но один взгляд на Аву заставляет меня остановиться.

Может ли она знать?

Что она подумает?

Гриффин подходит ближе, опуская подбородок и бормоча:

— Привет.

То, как он приваливается к стойке, кажется таким… домашним. Сзади играют мультфильмы, мои ладони впервые тёплые, а потрясающий мужчина готовит мне кофе.

Это напоминает субботние утра с моими родителями. Я помню, как была маленькой, как Ава, играла на полу с «Птицами на районе» по телевизору и бабулей с дедушкой в креслах-качалках.

Трудно не восхищаться Гриффином, особенно когда каждые несколько мгновений он поворачивается, чтобы подарить мне ту знакомую полуулыбку. Мне хочется поцеловать его, но я вцепилась в край кухонной стойки, как будто это удерживает меня в этой невозможной реальности.

Кроме того, это возможно.

Мы здесь, не так ли?

На данный момент.

В это мгновение.

Не через час или два, когда я вернусь к работе, к подготовке презентации, к осознанию того, насколько я отстала вчера.

Но затем Гриффин пересекает кухню ко мне. Он берёт меня за талию с обеих сторон и наклоняет голову, чтобы прижаться губами к моим.

Я таю в нём. Гриффин вслепую подсовывает ладони под мои бёдра и поднимает меня на стойку. Я обхватываю руками его шею.

Боже, Гриффин мне нравится, но почему это чувствуется как что-то другое? «Нравится» кажется таким простым для того, что так сложно.

Я никогда не рассматривала это запретное Л-слово для кого-то раньше — ни для кого, кроме того одного человека, которому оно всегда принадлежало. Беверли из школы, из двадцатилетних, с тридцатого дня рождения, когда она провела его впервые одна, не могла представить сильных чувств ни к кому, кроме того одного мальчика, мужчины и рок-звезды, от которого болела грудь.

Но я больше не знаю, кто эта Беверли. Она не та женщина, которая рискнула возродить телешоу. Она не та женщина, которая не отвечает своему бывшему. Она не та женщина, которая оседлала этого мужчину прошлой ночью.

Мне нравится эта Беверли. Эта Беверли, которая обхватывает руками шею Гриффина и хочет сказать больше, чем просто «нравится». Которая позволяет себе влюбиться в человека, пишущего красивые тексты и любящего свою дочь и друзей. В мужчину, который думает о всех, прежде чем о себе. В мужчину, который возвышает других, а не разрушает их.

— Я хочу провести с тобой каждую минуту сегодня, — бормочет он, зарываясь носом в мои волосы и прижимаясь губами к моей ключице.

Дверь из коридора распахивается. Я почти отстраняюсь, но Гриффин удерживает ладони на моей талии.

Он серьёзен в этом. Он хочет меня. И ему всё равно, кто видит.

— Входящие, — говорит бабуля позади меня.

А затем из-за неё Роб говорит:

— О. Какого чёрта? Теперь я точно не хочу здесь есть.

— В кафе? — спрашивает Гриффин без запинки.

— В кафе, — соглашаюсь я.

Итак, все пятеро из нас загружаются во внедорожник Гриффина пять минут спустя.

Я дам себе вторую половину дня, я полагаю.