Страница 31 из 95
* * *
(1830 год)
— Страшно? О да, — Цыбашев улыбнулся, и Пьер увидел, что в глазах старого наставника полно безумия. — Страх — это не только трусливая дрожь. Это то, что заставляет нас быть осторожнее, отступать от края, взвешивать — а насколько он нужен, шаг за край. И ты боишься. И я боюсь. Но уверяю тебя, что ты не трус. А вот Арсенин и Карповский — трусы. Отвага — не привилегия благородного человека. Многие высокородные особы легко обходятся и без неё.
— Мы пришли сюда, чтобы поговорить о благородстве? — спросил Пьер.
— Мы приехали в Аврорию. Мы пришли сюда. Ночью. И мы будем говорить о жизни и смерти, — сказал Цыбашев. — Думаешь, мне легко далось это разрешение? Арсенина казнят уже завтра. Никакие суды не оправдают его. Инквизитор сказал: виновен. И значит, неминуема казнь.
Пьер только вздохнул.
— Есть ещё Карповский.
— Карповский всего лишь его шавка, — махнул рукой Натан Ростиславович. — Трусливая вякающая на всех моська, не умеющая как следует думать.
— Мне так не кажется. В алхимии он лучший на курсе.
— Да и в монстрологии преуспел. А вот в боевых искусствах он даже тебя слабее, хотя это с трудом представляется возможным.
Пьер не считал себя слабым. Цыбашев, скорее всего, просто хотел его поддеть. Безруков давно заметил, что рядом с ним наставник куражится куда больше разумного, и понимал, в чём дело. Он чудовищно боялся вампиров. И хотя принял участие в судьбе Пьера, нашёл ему пристанище в академии и поил его собственной кровью — всё равно продолжал бояться. Это был иррациональный страх, не поддающийся никакому внушению или лечению.
Скырлы-скырлы.. Ногти преподавателя монстрологии скрежетнули по железной бочке, стоявшей недалеко от служебного входа в тюрьму. Ночь. Голодный вампир. Никакого оружия при себе, чтобы обороняться.
— Ты помнишь, зачем мы здесь? — спросил Цыбашев.
— Да. Я ничего лишнего не скажу, не спрошу, не сделаю. Даже думать ничего лишнего не стану, Натан Ростиславович. Я — всего лишь бледная тень.
— Ты бледный дурак, — почему-то рассердился старик. — А, вон идёт наш провожатый, видно, наконец-то договорился, чтобы нам отворили.
Дверь открылась почти беззвучно, без лязга и скрипа. Пьер впервые переступал порог тюрьмы, и он не ожидал, что это будет так похоже на любое казённое помещение. То есть самый простой коридор, тускло освещённый лишь светильником в руке провожатого, самые обычные тяжёлые деревянные двери, окованные листовой жестью. Нечистотами почти не пахло, только сыростью.
Цыбашев развёл руки в стороны, натянул невидимую струну, которая выгнулась дугой над головами и стала ярко светиться. Когда преподаватель опустил руки, дуга осталась парить в воздухе, двигаясь за Цыбашевым и освещая дорогу.
— Туда-с, — проводник согнулся в поклоне, показывая обеими ладонями на одну из дверей.
За нею была комната почти без обстановки — если не считать за таковую две скамьи на голом земляном полу. Окно было под самым потолком, и премаленькое, да ещё зарешёченное. Провожатый спросил, подать ли свеч, но Цыбашев лишь отмахнулся — справимся и так. Привели Арсенина. Тот был в студенческом платье — синие форменные брюки, рубашка, мундир без пуговиц и ремня. Одежда, однако, на нём оказалась чистая и неизмятая.
— Чем обязан? — спросил Арсенин светским тоном. — Уж и не знаю, доброй ночи вам желать или здравия. И то и другое как будто некстати.
Пьер порывисто подался навстречу, но Цыбашев заставил его сесть обратно на жёсткую скамью.
— Ты всё равно не можешь ему навредить, — сказал он спокойно. — Не трать на него время и силы.
— Я вижу, вы всё такой же мудрый наставник, Натан Ростиславович, — сказал Арсенин. — Так чем обязан?
— Я хочу, чтобы ты очистил свою душу перед смертью и тем самым обрёл шанс на спасение, — сказал Цыбашев. — Перед тобой жертва преступления. Исправь это.
— Ничего не выйдет, даже если бы я этого хотел. И даже если бы это, — Арсенин шевельнул руками в кандалах из особого сплава, — не мешало мне колдовать. Моё гениальное творение на стыке алхимии и монстрологии бессмертно и неуязвимо. Всё, что убило бы обычного человека и обычного вампира, будет лишь мучить его.
В горле Пьера заклокотало.
— Между прочим, он кинется не на меня, а на вас, господин Цыбашев, — усмехнулся Алекс. — И я с удовольствием полюбуюсь напоследок силой своего цепного кровососа.
— Не дождёшься, — прорычал Пьер, хотя сдерживаться было невыносимо.
— Инквизиторы ещё не потребовали его утилизировать? — спросил Арсенин с издёвкой.
— Они потребовали ликвидировать плоды твоих трудов, записи и препараты, какие только отыщутся, — обтекаемо ответил Цыбашев. — Но он не подлежит.. утилизации.
— Я ещё здесь, — угрюмо сказал Пьер.
— Записей вам не найти. А Пётр уничтожению, увы, не подвластен. И я, слово дворянина и мага, не могу сказать вам, милостивые государи, что с ним делать, — сказал Арсенин и осклабился такой омерзительной ухмылкой, что Пьера наверняка стошнило бы.. Если б нашлось, чем. — У меня нет ни способов, ни желания сделать так, чтобы Пётр Николаевич смог вернуться в человеческий облик.
— Тогда скажи хотя бы способ, которым можно меня убить, — сказал Безруков неохотно.
— И такого способа я не знаю, — ответил Алекс. — Не придумал.
— Твоё творение не так уж гениально. Ты действовал наобум, — сказал Цыбашев. — А всё остальное лишь бахвальство. Из пустого тщеславия ты погубил человека.
— Не расстраивайтесь так, — улыбнулся Арсенин. — Уверен, что с моей смертью он или обретёт уязвимость, или снова станет смертным.
И расхохотался, заставив Пьера злобно зарычать на него. Цыбашев отшатнулся к стене, а затем медленно пошёл к двери. Стук, скрип, стук, скрип..
— Прощайте, Медведь — Липовая нога и вампир-неудачник, — напутствовал их Арсенин. — Не теряйте надежды, господа! Это то, что остаётся неудачникам в утешение.
Он был казнён в начале июня в Аврории, поздним вечером, когда белая ночь уже распростёрла свои сумеречные крылья в небе над городом. Пьер видел расстрел с тюремной крыши. И.. ничего не произошло. Тою же ночью они с Цыбашевым вернулись в академию Лучезарска.